— Куда? — резко прервала она его.
— На континент, — ответил он уклончиво. Он думал было откровенно сказать ей, что поедет искать Кату; но его удержало разумное недоверие, которое стало теперь ему свойственно. — А теперь поговорим о наших отношениях. Вы должны предоставить мне свободу. Но выслушайте меня. Вы знаете, я… какие чувства я к вам питал в Париже до войны. Ну, хорошо, мы как будто разошлись в разные стороны и… — Он все еще не мог упомянуть имя Каты. — А затем наступил прошлый год. Я уже не тот человек, каким был в Париже, даже не тот, каким был в прошлом году. У меня такое ощущение, словно я разбился вдребезги, упав с крутой скалы, и теперь пытаюсь собрать все кусочки вместе. Сейчас март. Дайте мне отдышаться до ноября или декабря. Не знаю, что будет дальше, но мне хотелось бы, чтобы мы остались друзьями, очень близкими, нежными друзьями.
Он увидел страдание на ее лице при этом обычном, банальном уверении в дружбе. Желая ее утешить, он робко добавил:
— Будем же до тех пор друзьями. Если… если обстоятельства так сложатся, может быть, я тогда почувствую, что могу просить вас выйти за меня замуж. Ну вот! Теперь разрешите мне помыться и одеться, и мы пойдем позавтракать. Куда бы нам пойти?
— Не пойти ли нам в клуб «Пиф-паф»?
— Чтобы есть в компании с этой бандой толстож…. ископаемых? К черту их!
— Тони, я не желаю, чтобы вы употребляли при мне такие выражения!
— Простите, — сказал он виноватым тоном. — Но вы видите, что мне действительно нужно соскоблить с себя грязь, которой я оброс! Не правда ли? Но все же это поганая публика!
— Однако Ллойд Фиц-Балфур — член этого клуба!
— Чер… я хочу сказать — ну и пиф-паф с ним! Мы каждый день хоронили людей получше его… Впрочем, это не важно! Простите меня. Но все-таки вы не будете возражать, если мы пойдем в какое-нибудь другое место?
— Куда хотите, дорогой мой! — сказала она покорно, но довольно кислым тоном, от которого его покоробило. Он вспомнил великолепное самопожертвование Каты: «Хочешь дать мне ребенка?» — и вздохнул. Затем молча повернулся, забрал свою одежду и пошел в ванную комнату.
Когда Тони вернулся, одетый, в комнату, он застал там Маргарет курящей папироску. Волосы его были сильно приглажены — пытаясь избавиться от нервной головной боли, он подставлял голову под кран. Но голова продолжала болеть, хотя он чувствовал себя бодрее и решил держать себя мягче с Маргарет.
— Пойдем? — спросил он.
Маргарет надела шляпу, он помог ей надеть пальто, а затем вернулся, чтобы взять письмо к Кате. Оно исчезло. Он быстро повернулся к Маргарет:
— Верните мне, пожалуйста, это письмо, Маргарет.
— Какое письмо?
— То, которое вы взяли с камина.
— Я не брала.
Лицо Тони вспыхнуло от гнева — какая противная мелочность, какая низость! Сам того не замечая, он заговорил повелительным тоном, словно делал выговор солдату:
— Немедленно отдайте мне письмо! Или я сам отберу его у вас!
Маргарет испугал его тон, а еще больше его холодный гневный взгляд… Она протянула ему письмо и сказала с язвительной усмешкой:
— Можете не изображать свирепого обер-офицера!
У Тони чуть было не сорвался с языка резкий ответ, но он молча взял письмо. Затем сказал с легкой печалью:
— Мне хотелось, чтобы мы были друзьями, Маргарет, а не врагами.
— Вы бы сделали то же самое на моем месте.
— Мне кажется, я могу поклясться, что я не…
— Нет, сделали бы, — прервала она, — если бы любили меня так, как я люблю вас. Но вы меня не любите. Вы никого не любите, кроме себя самого. У вас нет настоящего влечения к женщине. Вы не способны действительно любить.
Он изумленно взглянул на нее и по обыкновению подумал, как необычайно трудно одному человеку узнать другого.
— Может быть, вы правы, — сказал он иронически. И затем еще раз повторил: — Пойдем?
Завтрак прошел не особенно весело, потому что Маргарет все еще чувствовала себя обиженной и, кроме того, ни в какой мере не сдавалась на предложение Тони быть «друзьями» и оставаться при каких-то неопределенных видах на замужество в конце года. Ревность заставляла ее подозревать, что он уже находится в переписке с Катой, которую она ненавидела с каким-то холодным бешенством. Тони ощущал, что ненависть излучается Маргарет, как волны радиостанцией, и думал, что причиной этому он сам.