V
Шел ли Антони на службу или же возвращался домой, в нем неизменно вызывали гнетущее чувство несметные толпы людей. Хотя около одной пятнадцатой части мужского населения было убито или изувечено, все же Лондон казался и, может быть, в действительности был переполнен жителями — до духоты, чего никогда еще не было. Бесчисленные военные организации, все еще насчитывавшие много тысяч служащих, развивали суетливую, шумную деятельность, в сущности, не преследовавшую никакой определенной цели, между тем как коммерческие круги, побуждаемые высокой конъюнктурой, естественно стремились возобновить и расширить свою нормальную работу. Переход от войны к так называемому миру ощущался в Англии значительно резче, чем переход от мира к войне. Продовольствие было нормировано; фабричных товаров не хватало, они вздорожали, часто их вовсе нельзя было достать, транспорт износился и не соответствовал потребностям, люди были озлоблены, и в то же время наблюдалась вакханалия стяжательства, бесшабашное, беспринципное стремление урвать себе кусочек от иллюзорной военной добычи.
В часы наибольшего наплыва публики люди стояли в очередях, чтобы захватить стоячее место в вагоне подземной железной дороги, стояли в очередях в надежде попасть в автобус. Даже когда Антони удавалось проложить себе дорогу и раздобыть место, он не испытывал ни малейшего удовольствия, как бы это ни показалось странным и извращенным. Повсюду люди, люди, люди, всегда различные и вместе с тем всегда до ужаса одинаковые — мужчины в форменной одежде, женщины в форменной одежде, страшная, тупая армия читателей газет. Человеческие тела, безличные, безразличные, повсюду вклинившиеся, создававшие невыносимую тюрьму из живых стен. Более яростно, чем скворец Стерна, вся натура Антони взывала: «Не могу вырваться, не могу вырваться!» И та частица воли, которая в нем еще оставалась, отвечала: «Я должен вырваться, я вырвусь!» Часто он наблюдал за толпой, вызывавшей в нем тошнотворное ощущение каких-то наэлектризованных трупов, мысленно спрашивал себя, какие же чувства испытывают эти люди, и надеялся уловить в них хоть какой-нибудь признак родственных ему возмущения и ужаса. Они, очевидно, не могли находить удовольствия в таком существовании, но покорялись ему толстокожим терпением отчаявшихся людей. Это было трагично, но Тони безумно раздражало сознание, что многие из них готовы утверждать и даже верить, что жизнь их представляет вершину человеческих достижений, и если только прибавить им жалованья с пяти шиллингов в неделю до ста фунтов, они почувствуют себя в земном раю.
Таково было впечатление, создавшееся у него на основании случайных обрывков разговоров в дешевых, грязных ресторанчиках, которые он волей-неволей посещал, чтобы там позавтракать, впечатление, что лучшего нельзя было бы и желать, если бы у говорившего было больше денег. По-видимому, никто не сомневался в красоте и праведности существующей системы и никто не тосковал по «жизни, полной приключений», — что было столь обычным в довоенные годы: тот, кто жаждал «приключений», вкусил их в избытке, а нередко удостоился вдобавок и вечного покоя. Антони испытывал известное затруднение при поддержании подобных разговоров; они ему были скорее неприятны после дружелюбной простоты фронтовых отношений. К чему эта чванливая поза показного благородства?
Однажды Тони пытался поговорить об этом с Диком Уотертоном, возвращаясь вместе с ним в субботу вечером из Сити на империале автобуса. Вечер был ясный — это было за несколько дней до подписания мирного договора, — и они ехали в Ричмонд, предполагая пройти оттуда пешком вдоль берега реки в Кингстон, где жил Робин Флетчер.
— Надеюсь, вам понравится Робин, — сказал Антони, когда они кое-как влезли в переполненный автобус. — Когда-то он мне очень нравился, но я не видел его в течение многих лет. Но люди так сильно меняются, что я все больше и больше боюсь возобновлять отношения со старыми друзьями, — проклятая война всех перепортила! Робин частенько проповедовал всевозможные благожелательные теории о человечестве с большой буквы, собирался основывать идеальные колонии и всякую такую чепуху. Но он хороший парень — я никогда не забуду, какой чудесный первый день я провел благодаря ему в Риме. Надеюсь, он не изменился.