– Эй! Можно войти? Есть тут кто живой?
Ответа не последовало. Я миновал прихожую, украшенную африканскими масками и тибетскими барабанами, верчение которых заменяет чтение мантр, и заглянул в гостиную.
На просторном кожаном диване, склонившись над журнальным столом, сидел мой прапорщик.
– Добрый день, Анатолий, – сказал я.
– Добрый… – буркнул прапорщик.
Его интонация и самая его поза наглядно демонстрировали, что после неудачной попытки побега он теперь избрал тактику тупого саботажа, как это бывает свойственно трудным подросткам, попавшим на перевоспитание в соответствующую социальную службу.
Я знаю. Много лет назад у меня был мимолетный роман с девушкой, занимавшейся перевоспитанием малолетних преступников. Роман был вялый, девушка бесконечно таскала меня по гостям, где неинтересные молодые люди завывали под гитару «Письма римскому другу», перевирая слова… Но однажды она предложила мне съездить в летний лагерь для трудных подростков и посмотреть Большую Игру. Мы долго тащились по шоссе в желтом ее «Матизе», где на пассажирском сидении ноги у меня упирались в крышку бардачка, а голова упиралась в потолок. Еще дольше мы тряслись по проселочной дороге, то и дело увязая в грязи, так что приходилось выходить и вытаскивать из лужи на твердую дорогу эту жестяную коробчонку. Под конец пути мы чуть было не перевернулись, спускаясь с глинистой горы. И наконец приехали в сомнительных достоинств рощу над лесом, посреди каковой рощи стояло несколько палаток, а в палатках жили с целью перевоспитания под руководством педагогов и психологов малолетние преступники. В тот день, когда мы приехали, для этих отвратительно матерившихся подростков устраивалась Большая Игра, что-то вроде Зарницы. Подростки искали клад. Разбившись на команды, бегали по лесу с мягкими полиуретановыми палками в руках, дубасили друг друга этими палками, и всякий, кого ударили палкой трижды, считался убитым и отправлялся в Царство Мертвых. Это самое Царство Мертвых представляло собою огороженный участок посреди поля. В Царстве Мертвых можно было провести пять минут, занимаясь каким-нибудь полезным делом, вроде рубки дров для лагеря. Можно было провести десять минут, занимаясь бесполезным делом, например, переливая воду ложкой из ведра в миску и обратно. А можно было провести двадцать минут, совсем ничего не делая. К вящему моему удивлению, большинство детей предпочитали ничего не делать, хоть это и выключало их из игры на целых двадцать минут. Довольно значительная группа выбирала бессмысленную работу. А полезной работы не выбирал почти никто. И я помню, меня это поразило, тогда как моя аморетта смеялась над моею наивностью и разъясняла мне, что оттого-то подросток и совершает преступления, что ценности у него в голове перевернуты с ног на голову.
Тогда я удивлялся, зато теперь было для меня совершенно объяснимым поведение Янтарного прапорщика.
По внешнему виду судя, чувствовал он себя неплохо для человека, накануне получившего булыжником в голову и ненадолго утонувшего. Голова у него оказалась неестественно крепкой, так что за ночь всякие симптомы сотрясения мозга прошли. Зато нос ужасно распух, хоть Обезьяна и вправил ему хрящи и засунул в ноздри турундочки с целебной мазью, и наложил пластырь. В результате Толик мой был безобразен, гнусав, совершенно раздавлен морально и совершенно не пригоден к обучению. На любой вопрос он отвечал только: «Где-то, как-то…» И ничего другого добиться от него было невозможно.
– Как вы себя чувствуете?
– Где-то, как-то…
– Голова не болит?
– Где-то, как-то…
Он склонялся над столом и разгадывал кроссворды, столь бесхитростные, что составлялись они, кажется, для слабоумных детей. Битый час я пытался спросить его, чем бы ему было интересно заняться, но получал ответ «Где-то, как-то…» Я пытался спрашивать, читал ли он какие-нибудь книги и что из прочитанного ему нравится. В ответ слышал все то же «Где-то, как-то…» Я спрашивал про фильмы: ходит ли он в кино, и нравится ли ему хотя бы Брюс Уиллис. Ответ можно было предсказать – «Где-то, как-то…» Кроме этой фразы он произнес только:
– Этим мелят кофе…
– Кофемолка, – подсказал я прапорщику трудное слово.
– Кофемолка не подходит, – прогнусавил Толик.
После чего выяснилось, что слово «кофемолка» не влезало в его кроссворд, потому что прапорщик пытался написать «кофемолку» через «и».