Не скрою, я испытывал удовольствие от того, что могу контролировать противника, который чуть ли не вдвое больше меня и втрое моложе. Он попытался атаковать, но я парировал и прикоснулся ему клинком к носу. На этот раз мое прикосновение прапорщика остановило. Видимо, нос болел еще после давешнего брошенного Обезьяной булыжника.
– Не спешите, не спешите, Анатолий, – продолжал я. – Поединок начинается с разведки. Вот я уже довольно много про вас знаю, а вы про меня что знаете?
– Чего вы про меня знаете? – переспросил прапорщик, принимая этот навязанный мною балет, два шага вперед, два шага назад.
Клинки тихонько позвякивали. Я не переводил. Я позволял батманам противника достигать цели.
– Я знаю про вас, – продолжал я, – что вы неопытный фехтовальщик. Вы плохо держите оружие. Вы все время открываетесь. Вы действуете предсказуемо и однообразно. Вы человек физически сильный, но раскоординированный. А вы что про меня знаете?
– Да ничего я про вас не знаю! – воскликнул прапорщик. – Вы же не делаете ничего!
– Неплохо! – я улыбнулся и двумя легкими батманами справа и слева напомнил прапорщику, что не надо держать рапиру в кулаке. – Это вы точно заметили. А почему я ничего не делаю?
– А хрен его знает! – прапорщик перехватил рукоять правильно и заодно вспомнил о левой руке, которую принято держать поднятой для равновесия.
– Подумайте, – я легонько уколол прапорщика в правое плечо, чтобы не открывался и не опускал руку.
– Не знаю, – сказал прапорщик, но оружие поднял как следует.
– Открою вам тайну, Анатолий. Мне семьдесят лет. За время нашего поединка вы должны были понять, что я экономлю силы и что я уже сейчас устал.
– Скока вам лет? – переспросил прапорщик, опустил оружие и немедленно получил назидательный укол в грудь.
– Не важно! К бою! Важно, что я устал. Так придумайте же атаку, исходя из того, что противник ваш значительно техничнее вас, но значительно слабее физически.
Вот это я зря сказал. Потому что после этих моих слов прапорщик попытался учинить ровно то, что у Александра Дюма учинили крестьяне над Д’Артаньяном. Он попытался избить меня рапирой как палкой.
С истошным каким-то стоном он стал размахивать рапирой над головой, клинок со свистом летал в воздухе, и если бы попал по мне, мне бы не поздоровилось. Боюсь, что ни в одной фехтовальной школе не учат парировать палочные удары. Но вот чего не учел Д’Артаньян, избиваемый палками: в движениях человека, орудующего дубьем, есть ритм, есть это крестьянское «э-э-й-ухнем!». В простых движениях – простой ритм. Ритм можно поймать, как девочки во дворе ловят ритм вращающейся скакалки. Когда ловишь этот ритм, начинаешь испытывать то специфическое удовольствие, которое испытывают люди на концертах рок-музыки. Можно поймать ритм и, дождавшись слабой доли, – разрушить.
Прапорщик наступал на меня, вращая глазами. Клинок свистел у меня над головой то справа, то слева. Я уворачивался и парировал вскользь, чтобы не противопоставлять прямо свою немощь мощи противника. И с каждым его взмахом я отступал. И лужайка уже кончалась у меня за спиной.
На самом краю лужайки, когда прапорщик в очередной раз замахнулся, я не отступил, а, наоборот, сделал шаг вперед. Нырнул под летящую рапиру. Вынырнул у прапорщика за правым плечом. И толкнул прапорщика в плечо, чтобы собственная же сила инерции утащила громилу наземь. Пока прапорщик падал, я успел как следует протянуть его рапирой по заднице.
Ради наглядности своей победы я подскочил к поверженному и приставил наконечник рапиры ему к горлу. Сердце у меня заходилось. Кажется, начинался приступ мерцательной аритмии.
– Ну что? Сдаетесь? Я же говорил, отлуплю. Я же просил не размахивать руками. Оружие же в руках, Толь! Соображать же надо!
Прапорщик сел и улыбнулся совсем по-детски, счастливой улыбкой мальчишки, охваченного стокгольмским синдромом:
– Вы же сами сказали. Это… Как это?.. Придумать атаку ну, чтобы против противника, который слабей физически…
– И вы давай шашкой махать?
– Ну да. Ну а что?
Я засмеялся. Тем самым счастливым смехом, которым смеялся Обезьяна у меня в кабинете.
– Анатолий, деточка. Я имел в виду, что вам надо больше двигаться на ногах и изматывать меня.
– А-а-а… – он развел руками. – А я не понял, извините.
Я подал ему руку и помог встать с земли. Я даже, кажется, слегка приобнял его. На моей памяти это был третий раз за последние три дня, когда Янтарный прапорщик извинился.
Банько аплодировал. Чуть поодаль, стоя на крыльце, аплодировал и неизвестно когда вышедший из дому Обезьяна. И я поймал себя на мысли, что жаль, Ласка не видела меня фехтующим.