Картинка вторая: я стою у шлагбаума в отделе и вижу, как он, этот квартирный вор, выходит на улицу, проходит по милицейскому двору мимо припаркованных там милицейских автомобилей и машет мне рукой, и все так же ухмыляется, потому что какой же я дурак, что привез его в отдел, где следователь его отпустил за взятку.
Картинка третья: мы едем на очередное задание. Офицер – на переднем сиденьи, мы с бойцом – на заднем. Машина старая. Чтобы стекло пассажирской двери не опускалось, между стеклом и обшивкой воткнута отвертка. Я еду и думаю, каких преступников действительно следует задерживать, а каких следует отпускать, потому что все равно отпустят следователь или судья, или судья в городском суде… Мысли мои путаются. Я думаю, что, конечно, не следует отпускать убийц и маньяков, насилующих и режущих на куски детей. Почему-то именно маньяки лезут мне в голову, хотя маньяков мне никогда видеть и задерживать не приходилось. Про большинство преступников я не знаю, следует ли их отпустить за приличную мзду, потому что все равно их отпустят, или следует задержать, потому что и следователь не отпустит, потому что следователь нормальный мужик и ни за какие деньги не станет отпускать этого маньяка, убившего кучу детей. Тьфу, черт! Опять маньяки лезут в голову. Машина подпрыгивает на трамвайных рельсах, стекло в водительской двери падает вниз и перекашивается. «Твою мать! – говорит офицер, вынимает отвертку из-под обшивки, передает мне, а потом, уперевшись в стекло ладонями, пытается вернуть стекло на место. – Суй отвертку, чего смотришь! Твою мать!» Стекло устанавливается все же сикось-накось, холодный ветер дует в щель, и я чувствую этот сквозняк глазом.
Если из Толиковых рассказов о милиции я запомнил только два, да и то вот таким причудливым образом, то из Толиковых автобиографий я запомнил одну. Раз получив задание, прапорщик мой пытался осилить автобиографический жанр неоднократно. Чуть ли ни целый месяц и чуть ли не каждый день в свободное от занятий время я заставал Толика сражающимся с собственным жизнеописанием. Он был так беспомощен в этом жанре, что однажды я даже позволил себе пошутить. Я сказал: «Такое впечатление, Анатолий, будто жизни у вас и не было вовсе». Прапорщик обиделся, но попыток написать автобиографию не оставлял.
Мы занимались фехтованием. Мы читали стихи и прозу. Мы рассматривали картины в google earth. Мне даже удалось худо-бедно объяснить Толику, почему в «Завтраке на траве» господа одеты, а дамы наги. Толик всерьез переживал, что глупо, дескать, было Тарасу Бульбе наклоняться за оброненной люлькой…
Но каждый вечер до ужина прапорщик уединялся у себя в доме и писал автобиографию с таким упорством, с каким разве только мальчик Кай в «Снежной королеве» пытался сложить слово «вечность».
Я говорил:
– Анатолий! Зачем вы мне приводите тут эту сухую статистику? Родился, учился… Расскажите мне про свою жизнь так, чтобы я почувствовал, каким было ваше детство, юность… Какое впечатление произвел на вас Петербург, когда вы его впервые увидели…
Я говорил это много раз. И однажды Анатолий внял-таки мне. Однажды он сумел написать автобиографию, которая произвела на меня глубокое впечатление, хотя и несколько комического свойства.
Был уже конец июня. Жара была такая, что даже я ходил в шортах, льняной рубашке навыпуск и сандалиях на босу ногу. А прапорщик у себя в гостиной так и вовсе сидел в трусах, согнувшись в три погибели над журнальным столиком.
Заслышав мои шаги, Толик засуетился что-то с бумагами и, когда я вошел, протянул мне с гордым видом листок. Потом вспомнил, что он в трусах, засмущался этого обстоятельства, получил мою индульгенцию в виде небрежного кивка, дескать, чего там, жара же, снова принял торжественный вид и произнес:
– Вот! Я написал почти!
Автобиография была чудесной:
«Отец мой Александр Петрович Агапов в молодости служил охранником в мордовской колонии и вышел в отставку в 1985 году. С тех пор жил он в своей родной деревне Долгомостьево, где и женился на девушке Галине, дочери тамошнего механизатора. Нас было пять человек детей. Один мой брат умер во младенчестве, а двое других сразу после армии попали в тюрьму».
– Это гениально! – воскликнул я. – Толечка, это гениально! – и продолжал читать.