«Матушка была еще мною беременна, как уже отбила телеграмму в Ленинград близкой нашей родственнице и просила сразу после армии устроить меня в милицию. Если бы паче чаяния матушка родила дочь, то вместо милиции меня отдали бы замуж, и дело тем бы и кончилось».
Я взвыл от счастья:
– Гениально, Толик! Гениально!
Прапорщик сиял как блин масляный, а я катался по дивану, смеялся в голос и продолжал читать.
«В то время воспитывались мы не как теперь. С пятилетнего возраста отдан я был на руки трактористу Петровичу, такого трезвого поведения, что даже в страду ему продавали водку. Под его надзором на двенадцатом году выучился я управлять мопедом и трактором и мог очень здраво судить об устройстве карбюратора».
– О-о-о! Какое счастье! – от смеха у меня выступили слезы на глазах и, катаясь по дивану, я рухнул на пол, изрядно ударившись задницей. – Анатолий, это прекрааааасно! Пойдемте, пойдемте! Надо почитать это всем!
– А чего? – смущенно зарделся прапорщик. – Ну, чего? Правда ведь все.
Чуть ли не бегом мы преодолели расстояние по солнцепеку от дома прапорщика до нашего дома. Обезьяна, Ласка и Банько валялись в шезлонгах на террасе. Первый пил лимонад. Последние двое пили пимс. Сдерживая смех, я перечитал друзьям первые три абзаца Толиковой автобиографии. Ласка даже привстала в своем шезлонге, тяжело перевалившись через арбузоподобный уже живот:
– Толик, ты сам это написал?
А я продолжал читать:
«В это время батюшка разрешил мне ходить в школу пять километров через лес. Это нововведение сильно не понравилось Петровичу. «Слава тебе партия, – ворчал он про себя, – кажется, парень одет, умыт и при деле. Куда еще за семь верст киселя хлебать».
– Ты это сам написал, Толик? – не унималась Ласка, а лица Обезьяны и Банько выражали искреннее недоумение, если не сказать восхищение литературными талантами прапорщика. Я продолжал:
«Учеба моя кончилась тем, что как-то раз в подпитии батюшка сел на трактор и приехал в школу. В это время учитель спал на скамейке сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что в школе была географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из нее змей и, пользуясь сном учителя, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды…»
– Что это? – пробормотал Обезьяна.
А я продолжал читать:
«Увидя мои упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к учителю, разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Учитель в смятении хотел было привстать и не мог: несчастный был мертво пьян. Тем и кончилось мое воспитание».
– Толик! Ты это где-то списал, – сказала Ласка.
– Да правда так было, – зарделся счастливый прапорщик.
А я повалился на пол, поднял над головою Толикову рукопись и закричал совершенно счастливый:
– Пушкин! Это Пушкин! Это «Капитанская дочка»! Анатолий! Вы гений! Я не знаю другого человека, которому пришло бы в голову списывать свою автобиографию у Пушкина!
– А что? – прапорщик пунцовел и улыбался. – Правда все так было!
– Да я верю, верю!
Далее на террасе произошло у нас нечто вроде братания. Счастливо смеясь, мы прыгали и обнимались. И Ласка даже поцеловала прапорщика. А Банько поминутно хлопал прапорщика по плечу и говорил, что с него бланманже по пушкинскому рецепту. И даже Обезьяна почесал голову и сказал прапорщику: «Да, брат ты мой, круто!»
И это был самый счастливый день из всего нашего заточения.
6
Из всей троицы наших милых тюремщиков только одна Ласка никогда не пересекала охраняемый периметр парка, так что я стал даже подумывать, грешным делом, не является ли и она тут пленницей, удерживаемой, впрочем, не силой, как Толик, не безысходностью, как я, а чем-нибудь другим, например, любовью. Банько, кроме того, что хозяйничал по дому и готовил нам изысканные яства, занимался еще и бесплатным своим магазином. Три или четыре раза в неделю он уезжал куда-то на грузовичке с надписью «Бесплатный магазин Холивар», привозил какие-то продукты, перепаковывал, увозил раздавать, возвращал остатки… Вероятно, неизвестные мне члены группы Холивар продолжали грабить супермаркеты, снабжая деликатесными продуктами нас и неведомых нам пенсионеров в неведомых населенных пунктах, которые Банько выбирал, ткнув наугад пальцем в карту Московской области. Всякий раз, возвращаясь из своих путешествий, Банько недоуменно разводил руками и говорил: