Как только мы вышли, слева из-за кустов взлетела с ужасающим воем ракета и рассыпалась над нашими головами снопом искр. Одновременно на черной глади пруда загорелись, отражаясь в воде, римские свечи. И в ту же минуту заработал смонтированный Обезьяной фонтан – черная-тумба. Фонтан этот извергал мельчайшие брызги, которые превращались над тумбой в белесое облако и в свете прожекторов представляли собою что-то вроде зыбкого экрана. На этом экране постепенно проступила фотография белобрысого мальчика, и Толик сказал:
– Ой, это же я в детстве!
Мальчик был смешной и в расфокусе. Белые его волосы были пострижены старательной, но неумелой рукой. Он был бос, а одет был в тренировочные штаны с дырами на коленках и в белую майку с надписью «I love ezhiki».
Из динамиков, запрятанных где-то в цветнике, голос Обезьяны сказал:
– Узнаешь, Толик? Это ты. Фотография сделана аппаратом «Полароид». Помнишь, как твой старший брат с ребятами раскурочил машину каких-то туристов, приехавших отдыхать на озеро? И взял там этот «Полароид» вместе с еще каким-то хламом. Ты ведь видел это, правда, Толик? А когда приехал следователь, ты спрятался на чердаке, чтобы не свидетельствовать против старшего брата.
Изображение на белесом водяном облаке сменилось. Теперь мы видели того же белобрысого мальчика сидящим на бензобаке мотоцикла «Ява». А за спиною мальчика в седле, уверенно положив руки на руль, сидел такой же былобрысый юноша лет двадцати в армейской гимнастерке с сержантскими погонами, подрезанными так, как подрезает погоны шпана, выходя на дембель.
С разбойничьим свистом взлетела из-за кустов и рассыпалась брызгами над нашей головой очередная ракета. А голос Обезьяны неизвестно откуда продолжал:
– Вот он, кстати, твой брат. Вернулся из армии, погулял два месяца, угнал мотоцикл, потом совершил еще четыре неумелые кражи и сел в тюрьму. Чтобы ты не видел всего этого, – продолжал голос Обезьяны, – тебя отдали в школу-интернат, помнишь? Вот твоя школьная фотография.
На водяном экране проступили человек двадцать разновозрастных детей, выстроенных в три ряда. Я стал искать среди них Толика, как вдруг один из детей на фотографии помахал мне рукой. Такой эффект, гиф-файл или «живую фотографию из Гарри Поттера» я видел на фотографических выставках, но сейчас движение мальчишеской руки оказалось таким неожиданным, что я даже вздрогнул. И прапорщик рядом со мной тоже вздрогнул и прошептал:
– Как это я рукой машу?
А голос Обезьяны продолжал:
– Сказать тебе, что случилось с твоими одноклассниками? Дружок твой лучший, Сережа Томилин, – тот мальчик на фотографии, что стоял рядом с Толиком, тоже помахал рукой, – сидит за убийство. Братья Картунен, – близнецы за спиной маленького Толика вскинули приветственно указательный и средний пальцы над Толиковой головой, так что получились рожки, а голос Обезьяны продолжал, – сидят за вооруженный грабеж. А Галя Лисакова… Помнишь, тебе нравилась Галя Лисакова? – сказал голос Обезьяны в то время, как красивая девочка в углу кадра застенчиво улыбнулась. – Галя Лисакова стала варщицей и сидит за распространение наркотиков, после того, как Тома Капилина умерла, передознувшись сваренным Галей винтом. Слышишь, Толик? Они все сидят, те, кто не умер. И ты бы сел, если бы твой папаша спьяну не забрал тебя из этого интерната.
Прапорщик стоял передо мною, и я не видел его лица. Зато я видел лицо Ласки, она была готова заплакать, в то время как голос Обезьяны продолжал из зарослей табака, благоухавшего по случаю вечера.
– Вот он, твой папаша!
На водяном облаке проступило изображение голого по пояс и тощего человека лет сорока, сидевшего на старой шине на фоне трактора «Кировец». Человек этот был заметно пьян и, кажется, бурно жестикулировал. Рот у него был раскрыт, как будто мужчина рассказывал занимательную историю. И во рту у него не хватало нескольких зубов. А на груди у этого человека вытатуирована была церковь с четырьмя куполами. И голос Обезьяны присвистнул:
– О-хо! Четыре ходки! Все твое детство, Толик, папаша твой, почитай, просидел в тюрьме. Приходил ненадолго, пропивал все, что накапливалось в доме за время его отсутствия, совершал какое-нибудь идиотское ограбление, сразу попадался и садился еще на несколько лет.