Мне стало вдруг нестерпимо скучно. Наваждение прошло. Срежиссированный Обезьяной спектакль больше не увлекал меня, казался однообразным. Я перестал слушать и перестал смотреть. Отвернулся в сторону и попытался определить, что же это было за неприятное чувство, которое вдруг меня охватило. Подумал минуту и понял – разочарование. Обличительные речи виртуального Обезьяны разочаровали меня, вот что. Зная его, я ждал, что он будет талантливее в этом своем последнем представлении, которое – подумалось мне – наверняка ведь транслируется в сеть с какого-нибудь норвежского сервера, и наверняка имеет сотни тысяч просмотров, как – догадался я – и все наше живое шоу.
Черт с ним – подумал я – на старости лет стал персонажем интернетного спектакля про перевоспитание мента, миллиардерской дочки и гламурного старикашки. В роли гламурного старикашки. Черт с ним. Теперь уже все равно. Но Обезьяна мог бы придумать себе для финала что-нибудь получше роли пубертатного Чацкого, которую он придумал.
Я размышлял об этом, пока бордовая ракета не разорвалась у нас над головами. Видать, юберменш-обличитель натешился с трогательной нашей Лаской и собирался теперь обратить свои обличения и на мою лысую голову. Нет уж, дудки!
Я встал, хлопнул Толика по спине и сказал: «Пойдемте!» И Ласке тоже кивнул: «Пойдемте чай пить». Направился к дому, но на полдороги оглянулся, чтобы посмотреть, идут ли за мной молодые люди. Я оглянулся и остолбенел.
На водяном экране молодой генерал подбрасывал к небу пятилетнего мальчишку в матроске. Мальчишкой был я. А генерал, стало быть, это был мой дед, легендарный комкор Зайцев. Только это невозможно. Дед был расстрелян в 38-м году за два года до моего рождения. Сцена, где дед подбрасывает меня перед крылечком нашего дачного участка в Барвихе… Сцена, которая снилась мне все детство… Это мое любимейшее детское воспоминание было не чем иным, как аберрацией памяти. Голос Обезьяны сказал:
– Ваш дед, ваша бабушка, ваши отец и мать, изображенные на этой фотографии, они умерли, Алексей.
И Обезьяна ошибался. То есть не в том ошибался, что мои родители умерли, а в том, что сцена, разворачивавшаяся на водяном экране, была возможна. Позади военного, подбрасывавшего меня над головою, возвышались сосны и виднелась терраса дачного домика. Это было невозможно. Нашу конфискованную дачу бабушка выкупила только в конце 50-х, когда деда реабилитировали. Мне было восемнадцать, а не пять лет. Мой отец, стоявший на фотографии позади деда, не мог стоять там летом 45-го года, потому что вернулся из ссылки только в 56-м. Моя мать, на фотографии стоявшая рядом с отцом, не могла быть собой. В моих воспоминаниях и на фотографии, которую Обезьяна проецировал на водяной экран, моя мать была в белом платье, тогда как я точно знаю, что она ни разу во взрослой жизни по каким-то только ей ведомым соображениям не надевала белых платьев.
Мои воспоминания о самом счастливом дне в моей жизни были невозможны. Невозможно было, чтобы дед подбрасывал меня пятилетнего, а отец стоял рядом со мной пятилетним, а мать была в белом платье, и эту сцену в моих снах легко было объяснить причудами человеческой памяти. Но как было объяснить тот факт, что самое счастливое и самое невозможное мое воспоминание запечатлевалось фотографически? Где Обезьяна взял эту невозможную фотографию?
Изображение на водяном экране задвигалось. Генерал подхватил мальчика и принялся кружить, точно так, как мне это много раз снилось. Мне это снилось, но это было не-воз-мож-но. Нельзя же фотографировать сны.
Кружа мальчика, генерал повернулся, и тут (я не знаю, как достраивает компьютер плоское изображение, если надо его повернуть) – тут я узнал его.
Изображение было расплывчатым, но я узнал генерала. Это был не мой дед. Это был его друг Наиль Ахметович Акопов, военный врач и в конце войны начальник, кажется, госпитальной службы какого-то там фронта. А молодые мужчина и женщина на заднем плане были, следовательно, не мои отец и мать, а дети Наиля Ахметовича – Хасан и Алсу. И, стало быть, летом 45-го просто мы с бабушкой гостили на даче у Ахметовых. И, видимо, генерал вернулся с фронта и, зная, что у меня дед расстрелян и отец в тюрьме, решил приласкать меня.