Тут мы стали смеяться. Мы обнялись все втроем и стали смеяться, похлопывая друг друга по плечам. Я понятия не имел, бывают ли в электрических охранных системах ноль и фаза, как в линиях электропередачи, но мне было счастливо и весело, что вот эти два парня рядом со мной, что мы ломаем бронированные ворота, и вот сломаем – а там жизнь.
Мы решили перекурить это дело. Я раздал всем по сигарете. Закурил, и некурящие Толик и Банько тоже закурили. Почти сразу же оба начали кашлять, да кашляли так, что ударились лбами. И снова стали смеяться, потирая ушибленные лбы. Они смеялись, только не тем тихим смехом гения, каким смеялся Обезьяна у меня в кабинете в начале этой повести, а заливистым смехом человека, который поскользнулся на тротуаре да и шлепнулся на жопу, так что самому смешно. Я смотрел на парней, курил глубокими затяжками и думал, что есть разные какие-то счастья. Что можно смеяться от счастья, как Пушкин смеялся в ночь, когда дописал «Бориса Годунова» – тихим смехом гения, приговаривая «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» А можно смеяться, когда ямщик перевернул тебя вместе с коляской в самую грязь, и ты лежишь свинья свиньей и смеешься во все горло, потому что небо небесное, трава травяная, грязь грязная, и ты – человеческий человек – и тебе не страшно, и ты лежишь и смеешься, наконец-то понимая себя.
– Ну, ладно, парни! – сказал я, щелчком выбрасывая окурок. – За работу!
Банько и прапорщик стали на изготовку: первый к домкрату, а второй к лому. А я опять забросил моток проволоки на забор. Раздался громкий хлопок. Земля чуть дрогнула у меня под ногами. И свет погас.
– Навались! – взревел в темноте Толик.
И я слышал только пыхтение секунд тридцать, пока свет не включился снова.
Когда свет включился, всем нам троим стало очевидно, что бронированная створка ворот не сдвинулась ни на миллиметр. Наверное, замок на воротах не был завязан на общее электроснабжение поместья. Или блокировался как-нибудь, когда электричество отключалось. В руках у Банько был безнадежно сломанный домкрат. А Толик с мальчишеской какой-то гордостью показывал мне гнутый лом:
– Ни хрена се! Лом погнул!
Больше мы решили с электричеством не экспериментировать, а вернулись домой. Парни были возбужденные, потные, веселые и несли показать Ласке: Банько – сломанный домкрат, а Толик – гнутый лом.
Ласка сидела, подобрав под себя ноги на диване в гостиной и, кажется, плакала тихонько за минуту до нашего прихода. На журнальном столике перед ней лежали пять телефонов. Стационарный телефон, Ласкин сотовый телефон, мой сотовый телефон, сотовый телефон Банько и еще какой-то сотовый телефон, возможно, телефон Обезьяны, которого я ни разу не видал с телефоном в руках. С самого первого дня наши сотовые телефоны тут не работали, но Ласка и Банько время от времени играли при помощи своих телефонов в летающую лягушку или в разбивающиеся стекляшки. Обезьяна не играл никогда.
Я поцеловал Ласку в темя, кивнул в сторону телефонов и спросил:
– Молчат?
– Молчат, – Ласке на глаза опять навернулись слезы.
Она бы и расплакалась, если бы парни не принялись утешать ее при помощи домкрата и лома. Они так потешно рассказывали про наши попытки взломать ворота, что через пару минут Ласка уже сквозь слезы смеялась и повторяла:
– Дураки, вот дураки!
Я налил себе полстакана виски и выпил с таким удовольствием, с каким, наверное, пили ром пираты, высаженные на необитаемый остров капитаном Тичем по прозвищу Черная Борода. И не помню уж как мне пришлось к слову обмолвиться про капитана Тича. Но Толик спросил меня, кто это, и я рассказал им про капитана Тича, как детям рассказывают на ночь страшные сказки.
История капитана Тича по прозвищу Черная Борода, рассказанная Алексеем Зайцевым в последнюю ночь своего заточения.
Капитан Тич был самым страшным пиратом Карибского моря. Многие верили, что у капитана заключен договор с дьяволом. Во всяком случае, капитан ничего на свете не боялся и отличался нечеловеческой дерзостью и нечеловеческим везением. Он никогда не стриг волос и не брил черной, как смоль, бороды. Он только заплетал бороду в косы, и, несмотря на это, борода у него была до пояса.
Его увенчанный Веселым Роджером корабль становился на рейде у какого-нибудь торгового города и грабил все торговые суда, входившие в порт, и все, осмеливавшиеся выходить из порта. Городской гарнизон не дерзал атаковать капитана Тича. Солдаты прятались за стенами форта.