Я сидел молча и ждал. Через минуту Ласка поняла, что мне почему-то важно, чтобы она прекратила разговор с главою отцовской охраны. Она извинилась. И повесила трубку.
Когда она повесила трубку, у нее оказались свободными обе руки. Она взяла младенца, который спал скрючившись на ее груди, поднесла к соску и уложила поудобнее. Младенец проснулся, разинул рот и принялся сосать свое счастье, которого сколько насосешь в первый день, столько и будет всю жизнь.
Я поцеловал их обоих. Ласка принялась диктовать мне свой лондонский телефон, лондонский телефон отца, телефон дома в Сассексе, еще какие-то телефоны. Она говорила, что будет очень рада видеть меня, когда я приеду в Лондон.
Я почему-то думал, что никогда больше не приеду в Лондон. Но телефоны покорно записал, а потом еще раз поцеловал эту женщину и этого младенца.
Я хотел их запомнить такими. Эту женщину я хотел запомнить не болтающей по телефону, не ожидающей отцовских башибузуков, а вот такой – голой, окровавленной, красивой, как огонек пасхальной свечки, и подносящей младенца к груди. Этого младенца я хотел запомнить глотающим счастье.
Я поцеловал их еще раз и вышел вон. Навсегда.
Мы с большим Толиком дошли до пролома в стене и по бревнам вскарабкались в пролом. Шагая по бревнам, чтобы помогать друг другу сохранить равновесие, мы держались за руки. Из пролома наружу надо было прыгать в кучу битых кирпичей и ломаных веток.
– Прыгаем, профессор, – сказал Толик. – Раз, два, три!
И мы прыгнули.
8
Выбравшись из-под кучи ломаных веток и спустившись с горы битого кирпича, я оглянулся последний раз посмотреть на прекрасное наше узилище. Пролом в стене зиял изрядный. Поваленные сосновые стволы глядели из-за стены наподобие гаубиц, наведенных на далекого и грозного врага…
– Пойдем-пойдем, профессор, – сказал Толик и потянул меня за рукав в узкую улочку, петлявшую вдаль между высокими и глухими заборами.
Судя по всему, выйдя в пролом, мы оказались посреди охраняемого поселка, с которым граничила наша усадьба, имевшая, впрочем, к шоссе отдельный от поселка выход. Во всяком случае, вдалеке сквозь густые уже сумерки и листву я увидал шлагбаум, и около шлагбаума в свете фонаря копошились какие-то люди, охранники, вероятно. Мне показалось, что они переговаривались по рации и вызывали подкрепление, чтобы не так страшно было пойти и посмотреть, какая беда стряслась у соседа-миллиардера и что за сила свалила в миллиардерской усадьбе две вековые сосны.
– Пойдем-пойдем, – настаивал Толик. – Понаедут сейчас.
И мы пошли.
Вид у Толика был довольно воинственный. Костюм у него был рваный. А в руках прапорщик сжимал здоровенную металлическую монтировку, бог знает, когда, где и для какой цели им прихваченную. Размахивая этим оружием, он быстро шагал прочь от усадьбы и поторапливал меня.
У меня самого, полагаю, тоже вид был довольно пиратский. Мало того, что усы мои не были до сих пор вполне отмыты от крови, так еще и, прыгая из пролома, я покарябался о ветки и подвернул щиколотку. По щеке моей текла свежая кровь, которую я поминутно стирал тыльной стороной ладони. Кроме того, я заметно прихрамывал на правую ногу.
Одним словом, мы были красавцами и способны были дойти эдак до первого милиционера или до первого вооруженного сотрудника частного охранного предприятия, которое обеспечивает буквально тюремный порядок здесь, в Большой Барвихе.
– Куда мы идем, Толь? – спрашивал я, задыхаясь.
– Давай-давай, профессор, давай!
– Куда мы идем?
– Давай! Надо в Одинцово попасть.
– Анатолий, какого черта в Одинцово?
– В Одинцово, в Одинцово! – повторял прапорщик, как мантру.
– Что мы забыли в Одинцове?
– В Одинцово, в Одинцово! – Толик разве что не волоком тащил меня. – В Одинцовское УВД. – Там Честный Мент работает.
– Чего?! – я даже остановился и резким движением локтя освободил свой рукав от Толиковой хватки. – Анатолий! Честных ментов не бывает!
– В Одинцово, – Толик тоже остановился, склонился надо мной и произносил слова раздельно, как говорят со слабоумным или с ребенком. – В Одинцове работает Честный Мент. Это все знают. Капитан Суходольский. Честный Мент. Его даже по телевизору показывали.
С этими словами Толик снова схватил меня за рукав и снова потащил.
– По телевизору все врут! – пытался резонерствовать я едва ли не на бегу.
– Нет, про Честного Мента не врут, – бормотал Толик и знай себе прибавлял шагу.
– Какого черта? Зачем вам УВД?
– Как зачем? Сдаваться! Мои-то все уже там, – прапорщик подмигнул мне. – Только сдаваться надо капитану Суходольскому, иначе не объяснишь ничего…