– Профессор, давай, садись!
А женщина поднялась на крыльцо, обернулась, протянула руку в мою сторону и нажала на кнопку пульта. Я слышал, как за моей спиной стала открываться створка ворот. Но я не обернулся. Я смотрел на женщину, которая стояла на крыльце своего дома и смотрела на меня.
– Профессор, ну чего ты? – снова крикнул прапорщик.
– Я не поеду, Толь…
– Чего?
– Я не поеду. Поезжай сам. Я останусь.
Толик поставил машину на ручной тормоз и вылез наружу. Посмотрел на меня. Посмотрел на женщину на крыльце. Опять посмотрел на меня и сказал:
– Ты ее знаешь, что ли? Знакомая, что ль, твоя?
– Знакомая. Поезжай.
Я не смотрел на него. Но на периферии моего зрения прапорщик мой сделал едва заметное, робкое движение, чтобы меня обнять. Мы обнялись. Через плечо прапорщика я смотрел на женщину, которая стояла на крыльце своего дома и смотрела на нас с Толиком.
– Профессор, ну, ты это… – сказал Толик, поглаживая меня по спине.
– Я это… – отвечал я. – Не беспокойся, поезжай. Храни тебя бог.
Кажется, он плакал. Во всяком случае, когда он обнимал меня, я почувствовал влагу у себя на щеке. Впрочем, возможно, это были не слезы прапорщика, а моя же кровь из свежей царапины.
Я потрепал его по затылку, как ласкают пса или мальчишку-несмышленыша. Он сел за руль и включил фары. В свете фар женщина на крыльце повернулась ко мне спиной, достала ключ и присела немного, чтобы попасть ключом в замочную скважину. Машина дала задний ход, выехала на улицу, ворота медленно закрылись за ней, а я даже не обернулся, чтобы увидеть прапорщика моего в последний раз.
Женщина зашла в дом, зажгла свет в прихожей, оставила входную дверь открытой, и я пошел следом. Я видел, как она плотно сдвинула пятки, привстала на носочки и высвободила из туфелек сразу обе ноги. Потом осторожно ступила из туфелек на пол сначала левой ногой, потом правой, так что туфельки не повалились набок, а оставались стоять, несмотря на высокие каблуки. Оказавшись босиком, она стала маленькой и трогательной.
Я вошел в прихожую и не помню, снял ли ботинки. Не оборачиваясь ко мне и не говоря ни слова, женщина пошла наверх по ступенькам. Ступеньки были покрыты ковром, и мне показалось, что по ковру из-под ее ног к моим ногам бегут электрические искры. При входе на лестницу светился огромный аквариум, вмурованный в стену. К стеклу аквариума подплыл декоративный сомик: смотрел стеклянными глазами и, казалось, хотел помочь то ли мне, то ли ей. «Чем ты тут можешь помочь, парень? – подумал я. – Тут уж никак не поможешь». Сомик уплыл от стекла, а я последовал за своей любимой, замешкавшись лишь на минуту. Я замешкался, чтобы совершить последний в своей жизни малодушный поступок.
Дело было вот в чем. Году на шестьдесят пятом, когда половая моя жизнь сошла практически на нет, я зашел однажды в аптеку, купил упаковку Виагры и стал носить в бумажнике на всякий случай, как в юности на всякий случай носил в бумажнике презерватив. Это было странное чувство: Виагрой я пользовался и прежде, но всякий раз, покупая ее, испытывал смущение. В шестьдесят пять лет я испытал что-то вроде гордости. Молоденькая провизорша, переспрашивая дозировку препарата, посмотрела на меня с уважением. Озорной огонек сверкнул, кажется, у нее в глазах: дескать, вот молодец, дедушка, вот дает старичок… А я носил таблетки в бумажнике без всякого применения, как носят в револьвере последний патрон. Раз в году мне казалось, что у таблеток вышел срок годности, тогда я отправлялся в аптеку и покупал Виагру снова, всякий раз увеличивая дозировку. На самом деле мне просто нравилось покупать Виагру. Мне просто нравилось, как смотрели на меня провизорши. Или мне казалось, будто они смотрели на меня сколько-нибудь значительно?
Так или иначе, пока любимая моя поднималась по ступенькам на второй этаж, я вытащил бумажник из кармана, достал таблетку, проглотил, не запивая, и зашагал наверх.
Дальше я ничего не помню. Ничего определенного. Я утверждаю, что ни один мужчина на свете не способен запомнить, как именно оказался впервые в постели с любимой женщиной. Точно так же, как ни одна женщина не способна запомнить, как именно рожала ребенка. Эта амнезия есть непонятный мне, но важный защитный механизм, при помощи которого человеческий разум обороняется от некоторой головокружительной тайны.
Потом, постфактум люди выдумывают себе, как это было: сорвал с нее одежду… бережно расстегнул на ее платье каждый крючочек, целуя каждый сантиметр ее тела… сграбастал в объятия… повалил на кровать… взял на руки… снял штаны… не снял штанов… – глупости все! Напридумывать можно чего угодно, но ни один мужчина никогда не узнает, как именно оказался в постели с любимой, и от этого события ни у одного мужчины не останется в голове ничего, кроме литературных и кинематографических штампов.