До сих пор не знаю, был ли предмет моих воздыханий первым моим восхищенным читателем или злостным критиком. Он мне так ничего и не сказал. На костре мы оказались друг против друга – между нами, остервенело выплевывая искры в звездное небо, трепыхались ошметки пламени, и когда мы случайно встречались взглядами, он отводил глаза и уши его постепенно багровели. А может быть, мне показалось и их всего лишь окрашивал свет костра.
Наутро мы разъехались, и жизненные дороги наши навсегда разошлись. О себе, как о всякой первой любви, он оставил теплую память и… привычку записывать, а потом и зарифмовывать все оттенки моих личных переживаний.
Годы шли. С ними шла жизнь. Переживания росли и множились, к ним прибавлялись новые поводы, рождая новые темы. Я давно окончила колледж, работала, побывала замужем. Поэтический дневничок распухал от вложенных и вклеенных в него черновиков. Время от времени стихи самовольно выползали из него на свет божий – я читала их по случаю на вечеринках знакомым, близким друзьям. Кое-кто даже пытался написать на них песни, которые мы вполне удовлетворенно орали под гитару у совсем других костров в совсем других местах и по совершенно другому поводу. Друзья в отличие от меня к моим упражнениям относились довольно серьезно: ведь я внучка настоящего поэта, чье дарование передалось по наследству!
Сам «настоящий поэт» в моей жизни как-то за эти годы не обозначался: то ли пропала у меня в нем личная нужда и я не прислушивалась к Бабушкиным словам, приезжает он в гости или нет. То ли его закрутила жизнь и забота о своей второй семье, и он у нас в Москве из своего церемонного Санкт-Петербурга так и не появлялся.
Как бы то ни было, но в день, когда моими друзьями была назначена торжественная вечеринка в честь первого вышедшего моего стихотворного сборника, я, получив в издательстве стопку авторских экземпляров, неслась к Бабушке: естественно, что первая моя книжка была посвящена ей.
Вставив палец в кнопку звонка Бабушкиной квартиры, пританцовывая от нетерпения и потряхивая на спине тяжеленький рюкзак с книжками, я прислушалась. За дверьми царило оживление, там явно были гости.
Я досадливо поморщилась: задерживаться сегодня у Бабушки ну никак не входило в мои планы. Мы договорились с ней заранее, что я только занесу ей книгу, она ее внимательно почитает и через два-три дня мы с ней, на ее такой уютной, с детства памятной кухне, посидим вдвоем, попьем чаю и обсудим, какой же все-таки из меня получился поэт.
Дверь распахнулась, принаряженная Бабушка, улыбаясь, отступила в коридор, давая мне войти. В комнате стоял раздвинутый обеденный стол, на нем – куча всякой еды, и Тетя, Дядя, Мама, два моих двоюродных брата сидели за ним, видимо, уже довольно давно.
Пока я соображала, какое семейное торжество в очередной раз запамятовала, ко мне обернулся сидевший спиной ко входу сухой высокий старик. Огромные его мохнатые поседевшие брови на когда-то красивом, но имеющем печать всех житейских бурь лице поползли вверх и встали домиком.
хрипловатым голосом проорал он, широко и масляно улыбаясь.
– Там «я» в начале…
– А?
– Там не «о», а «я» в начале: «Я не унижусь пред тобою…»
– Что она говорит? – обернулся старик к моей Тете.
– Маша, он глухой. Скажи ему в ухо! – смеясь крикнула мне Мама. И тут я заметила, что в этой комнате все почему-то сегодня не разговаривали, а надсадно орали.
Старик между тем ничуть не потерялся. Он схватил меня за руку и потянул сесть с собой рядом на диван, при этом не сбавляя громкости и странно играя глазами, бровями и голосом, продолжая декламировать:
В сочетании с моими джинсами, майкой, рюкзаком за спиной и татуировкой на правой руке стихи Жуковского звучали почти пошлостью.
Я выдернула руку и пошла на кухню к Бабушке, которая в этот момент вынимала из духовки ароматную дымящуюся курицу.
– Бабуль! Это че у тебя за клоун в гостях? Что я пропустила? – Я поставила рюкзак и вынула оттуда свежеотпечатанный экземпляр моей первой книжки. – Вот, Бабуль, это, как обещала, первый – тебе!