— Ладно, сдаюсь… Наверное, все-таки это моя блудная жена… Хочу есть, и в чемодане кое-что из подарков для тебя, поэтому отпускай немедля, иначе возьму и отдам подарки Фае Антоновой…
Она отпустила его и засмеялась, потому что Фая Антонова была их соседкой и по вечерам, где-то с половины десятого, включала транзистор и слушала румынскую джазовую музыку, а в это время как раз Игорь работал, и каждый раз поступок соседки вызывал в нем бешенство. Стены были из панелей, все, вплоть до мельчайшего шороха, слышно. Если Лида находилась дома, она шла уговаривать Фаю, а та выходила на площадку, и разговор был на высоких нотах, и в конце концов Фая уходила, чтобы чуть приглушить приемник, на прощанье выдав стандартную фразу:
— Подумаешь, обозреватель… Надо поглядеть еще, что ты там обозреваешь, когда жена в отъезде.
Фая прожила на свете почти пятьдесят лет и за это время поменяла нескольких мужей. Во всяком случае, Чугарин помнил трех последних, которые приходили и уходили в течение пятилетки.
Они обнялись, а потом, торопливо раскрыв чемодан, он вытащил настоящее чилийское пончо. А в таком в Москве щеголяли пока что только самые забубенные модницы. Это была мечта, и потому Чугарин ждал похвалы, благодарности. Лида повертела пончо в руках, равнодушно чмокнула его в щеку:
— Спасибо, милый… Только ты знаешь, я, ей-богу, не могу себя представить в этой штуке в тайге.
Она загорела, чуть похудела, но это ей шло. Волосы коротко подстрижены, и была она сейчас похожа на комсомолку тридцатых годов. Только прядь волос надо лбом была чуть поседевшей. Она приготовила ему ужин или завтрак, трудно было определить, что это, потому что уже был четвертый час, когда он принялся наконец за еду. Она сидела напротив, дымила сигаретой. Он указал взглядом:
— Начала курить?
— Единственное спасение от комаров и гнуса… Я брошу, это просто баловство.
— Ты надолго?
Она засмеялась:
— Вот как я тебя приучила… Надолго… На целый месяц. Вот напишу отчет, сдам его — и я свободна. И могу поехать с тобой в санаторий. Или к морю. Лучше дикарем.
— Ты похудела, — сказал он то, что давно уже хотел сказать, но не решался.
— Подурнела, да? Ды ты не бойся, я в тайге уже совсем женщиной перестала быть… Наслушалась такого… В партии нет мужчин и женщин, есть изыскатели. И груз поровну, и трудности, и работу. Да, была у Николая. Просит приехать хоть на недельку. Неладно с Эдькой. Бросил институт, вернулся в Лесное. Сидит сейчас дома.
— Я знаю. Он заходил.
Он говорил, а сам думал о том, что в его столе лежит письмо, написанное чужим твердым почерком, и это письмо, адресованное ей. И еще есть пометка «личное». И вот уже три месяца со времени ее отъезда он чуть ли не каждый день вынимал из стола это письмо и разглядывал его. И самым большим желанием было распечатать конверт, но все швы были плотно заклеены, и он не решался браться за ножницы. Зато он знал — многие одинокие свои вечера до деталей обдумывал весь процесс — что, когда она приедет, он отдаст ей это письмо, и, когда она прочтет, он спросит ее спокойным, взвешенным голосом:
— Кто-нибудь из знакомых?
И она вынуждена будет ответить ему, и в этот момент он будет смотреть ей в лицо, и ему сразу станет ясно: правду она говорит или лжет? И если лжет, то тогда он скажет ей о том, что надо наконец решать, как жить дальше, что дочь не видит родителей годами и семья под угрозой развала.
Он обдумал все, вплоть до мелочи, и сейчас решал лишь одну проблему: говорить обо всем сегодня или завтра?
— Был Володя, — сказал он совсем не то, что думал сказать.
— Как у него дела?
— Избрали первым секретарем райкома партии. Доволен, судя по всему.
— Он из всех нас самый способный, — она убрала стоящую перед ним сковородку, поставила чай. — Что ты на меня смотришь? Постарела?
— Нет. Просто давно тебя не видел. Иногда я вообще думаю, есть ли у меня жена? И все чаще прихожу к выводу, что, наверное, нет.
Она усмехнулась, глянула на него, потянулась:
— Есть предложение перенести прения на утро… Страшно хочу спать. Тебе где стелить? В кабинете или в спальне?
— В кабинете… — сказал он, и голос его прозвучал отчужденно, и она согласно кивнула головой, ушла стелить.
А он допивал чай, так и не заметив, что не клал туда сахара, и думал о том, что все складывается к лучшему и что завтра он внесет в план еще одну коррективу; после того как она прочтет письмо, он потребует его для просмотра, потому что имеет на это самое полное право. Жаль только, что придется теперь разъяснять все на работе, а это не хотелось бы делать, потому что развод на пятом десятке — это пошло.