Никитин быстро подвинулся, соображая, что ей надо.
— Спасибо,— сказал он по-персидски.— Ступай.
Она не поняла, озабоченно подняла брови, потом её лицо озарила догадка.
Смеясь, она налила чашу и поднесла к его губам, показывая жестами, чтоб он выпил.
Никитин выпил. Напиток был жгуч, но хорош. Она показала — ешь, ешь!
«Видно, так надо!» — подумал он.
Пока он ел, она бросала на него быстрые, волнующие взгляды. Он заметил, что тонкие ноздри её еле вздрагивают.
«Хороша!» — невольно подумал он, чувствуя, как начинает действовать напиток.
А женщина еле слышно запела. И хотя он не понимал языка, он угадал смысл песни. Да и как было не угадать: такая страсть в ней томилась!
— Вот что,— сказал он глухо,— иди, милая, от греха…
И он показал рукой на дверь. Женщина, напряжённо слушавшая его речь, огорчённо проследила за повелительным жестом, потом слабо улыбнулась и что-то быстро, печально спросила.
— Господи! Да не понимаю я тебя! — почти простонал Афанасий.— И надо тебе прийти было!
А она придвинулась и закинула горячие руки на шею…
Он рассказал, после долгих колебаний, о ночном происшествии Хусейну.
Тот выслушал без тени удивления, кивнул головой.
— Таков обычай,— спокойно сказал он.— К каждому гостю приходит женщина. Так они служат своим богам.
Этот день положил начало другим чудесам.
Боясь что-нибудь позабыть, Афанасий надумал писать в тетради хоть о самом важном. Известное дело, начнёшь перечитывать — всё всплывет, поднимется, как водяные пузыри в бочаге.
Разведя чернила, добыв и очинив перо дивной жар-птицы, он согнулся над листами. Мыслью не растекался, а написал коротко, откуда пришёл, какие города проплывал. Дописал до татарского грабежа, вздохнул. Чернила на пере сохли, листы шевелились от ветерка…
Хасан, просунув голову в клеть, дважды позвал:
— Господин… Господин…
Вскинул глаза, посмотрел не узнавая:
— А? Что?
— Ходжа Сулейман пришел, ходжа Хусейн зовет. На базар идут. Пойдёшь с ними?
Закрыл тетрадь, спрятал в мешок. Потом допишет. Города-то ещё и не видал. Надо пойти.
Сулейман был озабочен. По секрету поведал — война с кафирами идёт пока неудачно. Махмуд Гаван главной крепости раджи не взял, хотел поморить индусов голодом, но те не сдаются. А скоро начнутся дожди. Наверное, бидарские войска на это время уйдут в свои города. Есть опасность, что кафиры нападут на Чаул. Их корабли, по слухам, где-то недалеко. Он, Сулейман, должен оставаться здесь. Может быть, придется драться. Его долг — предупредить обо всём…
— Зачем здесь сидеть? — улыбнулся Хусейн.— Завтра караван в Джунар будет. Я иду, собирайся и ты. Джунар — надёжный город.
— Да,— подтвердил Сулейман.— И дорога в Бидар лежит через него.
— А товар там есть? — спросил Никитин.— Мне тоже без толку ходить нельзя. Мне до главных торгов добраться надо, почтенные. А то не я на жеребце наживусь, а он меня сожрёт.
Сулейман усмехнулся, Хусейн вздел руки.
— Аллах свидетель, где же торг, как не в Джунаре и Бидаре.
Сулейман посоветовал купить перцу и гвоздики. Их, мол, отсюда по всей стране везут. Хусейн поддакнул, а улучив минутку, шепнул:
— Не бери ничего, кроме опиума. Только молчи. Тшш…
Афанасий насторожился:
— Почему?
— Запрещено им открыто торговать. Большие деньги наживёшь… А где взять — я скажу.
Предложение было соблазнительное, и решать приходилось немедля, если завтра идти. Никитин колебался.
— Не бойся,— уговаривал джунарец.— Риск малый. Я сам опиум повезу.
И всё же он отказался. Риск риску рознь. Позаришься на деньги, да и пропадёшь с ними. Наживётся и на пряностях. С него хватит пока. Надо наперёд всё про Индию вызнать.
Пошли на базар. Музаффар пристал к ним, спрашивал у Сулеймана, куда ему идти.
— Хочешь — тут оставайся. Воины и здесь нужны. Хочешь — добирайся до Бидара,— сухо отвечал Сулейман.— Таких, как ты, сейчас много…
Музаффар примолк, пошёл в сторону.
— Воины, дармоеды! — тихо выбранился Хусейн.— Только и знай плати налоги, чтоб они жрать могли.
— Они защита всё же! — отозвался Сулейман.
К путникам опять привязался народ. Все глядели на Афанасия.
— У тебя и впрямь странный облик,— признался Сулейман.
— Так у нас все таковы! — с деланным равнодушием ответил Никитин, хотя в душе шевельнулась тревога.
Но больше никто про его бороду и кожу не заговаривал, и Афанасий стал смотреть по сторонам.