— Умирает,— сказал Музаффар.— За что его?
Афанасий с жалостью глядел на окровавленное тело. К ним робко приблизился Хасан.
— Ходжа, уйдём. Это неприкасаемый. Он посмел напиться из деревенского колодца.
— Кто?
— Неприкасаемый. Из касты бханги, мусорщиков. Он осквернил колодец. Этим людям нельзя пить из колодцев.
— Что ты врёшь?
— Это правда. В Индии такие обычаи.
— Из чего же им пить?
— Из чего хотят, ходжа… Умоляю тебя, уйдём. Народ возмущен. Может быть плохо.
— Не боюсь я… Как можно за глоток воды убивать?!
— Да, да… Но он лишил воды всю деревню, теперь у них нечего пить. Пойдём. Хазиначи Мухаммед не простит мне, если что-нибудь случится.
Раненый уже не дышал. Его тощая собака скулила, боясь подойти к хозяину, пока рядом стоят чужие.
Афанасий и Музаффар переглянулись, пошли прочь.
Хусейн волновался:
— Какое вам дело до кафиров? Это дикари, звери, шайтан бы их взял! Пусть хоть все друг друга камнями перебьют, только польза будет от этого… Не надо в их распри соваться. Не знаете страны, спросите у меня. А так только опасности всех подвергаете.
— Кто такие неприкасаемые? — хмуро спросил Афанасий.
Лицо Хусейна, в багровых пятнах, злое, ещё дергалось.
— Каста, — отрезал он.— Тут все кафиры делятся на касты. Неприкасаемые у них — последние люди, хуже собак. С ними нельзя ни есть, ни пить. Живут они отдельно. В деревни хода им нет. Только в полдень и ночью пройти могут, чтоб даже их тень людей и домов не касалась… А этот из колодца напился!.. Понятно?
Нет, это Афанасию было непонятно. И когда заметил, что собака убитого увязалась за караваном, подсвистал её, сунул кусок лепёшки. Тощий пес лепешку сглотнул, побрёл рядом, опустив голову, поджав хвост, вздрагивая и с мучительной тоской оглядываясь на Никитина при каждом окрике погонщиков, торопящихся уйти из деревни.
Хусейн пожал плечами:
— Зачем эта собака? Ну, зачем?
— Оставь хоть собаку в покое! — тихо, неприязненно ответил Афанасий.
Джунарец прищурился, что-то пробормотал и поехал вперёд. Спина у Хусейна широкая, выпуклая, на лопатках тонкую ткань одежды пробил пот. Эта спина всегда перед глазами, когда караван движется, и всегда, глядя на эту спину, Афанасий размышляет о том, что сказал Музаффар. Видел ли действительно Хусейн, как молился Никитин? Если видел, то почему ни о чём не спросит, молчит? Или замыслил что-нибудь? Но Музаффар мог ошибиться. Даже больше того: мог сам Афанасия пытать.
Ох, надо востро ухо держать, востро!
Несколько раз решался уже прямо спросить джунарца: знаешь, мол, что я не вашей веры? Но каждый раз что-то останавливало…
Трудно отделаться от подозрений, иногда невольно выдашь себя колким словом, резкостью. И Хусейн, ясное дело, чувствует никитинское отношение, однако сам держится ровно, улыбается по-прежнему. Но вот и он сегодня приоткрылся. В невнятном бормотании Афанасию почудилась плохо скрытая угроза.
А горы уже придвинулись вплотную, упирают в небо коричневые вершины. Уступчатые склоны их густо поросли сандалом и тиком. Под солнцем зелень сияет, переливается. Синее небо, коричневые скалы, голубизна дальних хребтов, зелень рощ — Индия!
Скрип деревянных колёс, чёрные погонщики, укрывшие головы пальмовыми листьями, встречные слоны с городками на спинах, где сидят воины в украшениях,— Индия!
Фазан в тростниковых зарослях возле полей, ручные павлины и священные змеи в деревнях — Индия!
Индия! И чего бы ни замышлял Хусейн, что бы он ни бормотал, а Никитин здесь. Теперь бы только дойти до Джунара. Там скажет Хусейну «прощай!» и дальше пойдёт один. Никто его знать не будет, никто помешать изведать страну не сможет.
В крохотном городке Пали, расположенном у самого подножия Гхат, Афанасий обрил голову и выкрасил золотистую бороду хной. Пришлось посидеть у цирюльника, обложившего ему все лицо капустными листьями, зато борода вышла на славу. Теперь, загоревший, краснобородый, он мало чем отличался от мусульман. Хусейн развел руками, закрыл глаза:
— Тебя не узнать!
И хотя Афанасий следил за ним, в улыбке джунарца он ничего коварного не заметил.
Вот Музаффар ухмылялся обидно, но он, кажется, и не умел иначе.
Кто пришёл в восторг, так это Хасан. Новый вид Афанасия рабу очень понравился. Видно, бедняга неловко чувствовал себя, когда пялились на его временного господина.
Из Пали Афанасий вышел в самом весёлом расположении духа, хотя здесь-то и начиналась труднейшая часть пути.