— Добрая песня! — похвалил Никитин.— Как говоришь-то: захочу — пойду направо, захочу — налево?
Хасан спел ещё раз, Афанасий стал подсвистывать, несколько фраз запомнил, повторил.
О Хусейне забыл. А потом началась обычная дорожная тряска, дальний путь утомил, все помыслы были об одном — скорее бы добраться до Джунара.
Здесь, за Гхатами, в деканских холмах, попадалось много мусульманских деревень. Жили в них не лучше, чем в индусских, но тут можно было достать мяса, а Никитин давно уж тосковал по убоинке: индусы-то мяса не ели. Сначала думал — по бедности, по оказалось — такой у них закон.
В одной деревушке узнали: недавно проскакал в Джунар сам повелитель города Асат-хан. Ехал от войск. Мусульманам не удалось побить какого-то Санкара-раджу, осаду они сняли.
А на пятые сутки небо стали затягивать тучи. Загромыхал гром. Началась страшная индийская гроза, молнии ослепляли. В мерцающем свете грозовых разрядов, под потоками дождя караван кое-как добрался до безвестной деревушки. Громыхало всю ночь.
Никитин боялся, что дожди затянутся. Но утром тучи пронесло, выглянуло солнце.
В деревушке выводили быков. Полуголые мужики ладили тяжёлые сохи, готовились пахать.
Пользуясь доброй погодой, караван шёл быстро. Привалов не делали.
И когда небо снова затянулось, это уже не испугало: на дальних холмах виднелись строения, а на крутой скале чётко вырисовывались стены Джунара. Ветер срывал чалмы, развевал халаты и конские гривы. Пригнувшись к шее жеребца, Никитин напевал: «Захочу — пойду направо, захочу — налево…»
Но жизнь готовила ему другое.
Джунар — значит «Старый город». Когда-то и он принадлежал раджам. Но мусульмане давно захватили город и стирали следы, говорившие о прошлом Джунара: разрушали храмы, понастроили на их фундаментах мечети, а население старательно обращали в ислам.
Лишь одно осталось от прежнего Джунара таким, как было: стены крепости.
Чудом казались они, эти стены, поднимавшие зубцы и башни на обрывистой скале, куда можно было добраться только по узкой тропинке, нависавшей над пропастью. Двое всадников не могли разминуться здесь. Сколько же лет, обливаясь потом и кровью, трудились рабы, чтобы перетащить огромные глыбы камня и сложить из них укрепления и дворцы? Сколько сотен тысяч человеческих жизней стоил Джунар?
Никитин невольно подумал об этом, разглядывая город сквозь плёнку начавшегося дождя.
В самую крепость купцов и прочих проезжих не пускали. Останавливаться приходилось в ближних подворьях, среди глинобитных и бамбуковых домишек местного люда, ютившегося у подножия скалы. Хасан город знал, отвёл в тихое место. Сразу стали устраиваться спать. Подворье было мусульманское, но и тут появились весёлые жёнки, притащили воды для мытья, принялись взбивать подушки.
— Экий балованный народ! — покачал головой Никитин.— Негоже так, Хасан. Скажи, пусть уходят.
Хасан кивнул, но возразил:
— Всё равно ты будешь платить за них, ходжа. Это не дхарма-сала. С женщин в султанских подворьях берут налог.
— Ну, а коли не нужны они мне?
— Всё равно, дай им что-нибудь. Они же служат тебе.
Усталый с дороги, Никитин быстро уснул под сильный, ровный плеск воды за открытым оконцем каморы. А проснулся — словно и ночи не было: за стенами всё так же хлестало, шумело, булькало. В оконце виднелось серое небо. После давешней жары наступившая погода казалась прохладной. Надев халат, Афанасий пошёл проведать коня. На дворе от водищи трудно дышать было. Добежав до навеса со скотиной, Никитин промок до костей. Конь повернул голову, заржал. Ливень пробивал пальмовый навес, конь вымок, вздрагивал. Афанасий долго растирал его полами одежды, успокоил, накормил, потом отправился переодеться. Шагнул в камору и отскочил: на ковре, где спал, клубком свернулась змея, на переплете оконца шипит другая.
Прибежали Хасан и народ из соседних камор, длинными палками одного гада убили, другого столкнули во двор.
А пригляделись — по углам на полу кишмя кишит мерзкими тварями — фалангами и скорпионами. От мысли, что спал, а они возле ползали, по коже мурашки побежали.
— Откуда? — вырвалось у него.
— Дождь! — коротко ответил Хасан.— Бегут от дождя. Не бойся. Они в это время смирные.
— Дави их! — свирепо сказал Никитин.— Дави! Они этак каждую ночь наползать будут.