Он залпом осушил кружку. Музаффар и Хасан медлили, переглядываясь.
Афанасий подметил это, засмеялся:
— Ну, чего медлите? Пейте! Не бойтесь за меня, пейте! Всё хорошо будет!
Теперь, когда он окончательно уверился в безысходности своего положения и принял ясное решение, ему стало легко и просто.
— Спою я вам песню,— поднялся на ноги Афанасий.— Нашу, русскую. Любил я её…
Выждал миг, вздохнул глубоко и громко, сильно запел, покрывая шум дождя, тихий рокот ви́ны и шумы подворья:
«Эх, тут бы подхватить надо!»
…Стражник у ворот, толковавший со служанкой, навострил уши. Заглохла ви́на. Оборвался голосок певицы. Недоумённо пожали плечами, глядя друг на друга, два мусульманина, рядившиеся о партии шёлка. Все догадались — поёт этот странный чужеземец, христианин, который попал в беду.
А русская песня крепла, набирала высоту, как птица, задорная, вольная, смелая.
И когда замер последний звук её, долго ещё стояла на подворье странная тишина, словно боялись люди нарушить торжественную святость минуты, которую ощутил каждый. Только дождь шумел и шумел, ровный, настойчивый.
…Музаффар и Хасан улеглись у двери. Никитин развязал суму, стал перекладывать вещи. Отложил чистое бельё — завтра наденет. Перелистал тетрадь с записями о дороге. Решил — отдаст Музаффару: если он, когда вернется в Ормуз, увидит христианский люд — передаст.
Всё польза людям. Приложил к тетради и скомканную ханом грамоту. Чтоб убедительней было.
Кусок полотна для портянок, два старых, но крепких ремня — всегда нужную в дороге вещь, чернильницу медную, моток ниток, иглу отложил за ненадобностью в особую кучку.
С самого низу достал заветный свёрток: крест нательный, надетый когда-то материнскою рукою, Олёнин науз и иконку Ивана.
Поцеловал крест, надел на шею. Поверх — науз. Поставил на колени икону, вгляделся в нежное лицо богоматери.
Олёнины глаза смотрели скорбно, рот трогала грустная складка. Она словно укоряла Афанасия и печаловалась о нём.
— Олёна! — сказал он.— Погиб я, Олёна… Вот уж теперь вправду не вернусь. Эх!.. Не видали мы доли с тобой. Видно, простому человеку и в Индии счастья нет!
Всю ночь он молился, вспоминал Марью, Иону, Василия Кашина. Мать и отец, как живые, предстали его взору. Потом почему-то горящее Княтино, рыжий мужик, товарищи по ладье…
Он всех вспомнил, у всех попросил прощенья и всем всё простил.
Ночь летела за оконцем душная, чужая, беспощадная. Музаффар и Хасан спали или делали вид, что спят. Он сидел и ждал, почерневший, сосредоточенный, одинокий.
— Отродье шайтана!
— Ублюдок!
— Ты кончишь жизнь на колу!
— Закрой свою зловонную пасть!
Голоса были так громки и так знакомы, что Афанасий услышал их сразу. Он вздрогнул. Значит, он всё же задремал.
Сквозь оконце падал золотой сноп. Где-то кашляли сонным, утренним кашлем. На дворе мычали быки. Кто-то пробежал, звонко щёлкая босыми ступнями по глиняному полу. Слышался женский смех.
Он вскочил и, запахивая халат, быстро пошёл к двери. Сердце стучало. Он боялся поверить ушам.
Навстречу влетел радостный Хасан:
— Ходжа… Ходжа…
Но в коридорчике уже явственно слышался голос хазиначи Мухаммеда:
— Где же он?
— Тут я! Тут! — крикнул Никитин, раскидывая руки и в следующую минуту уже обнимал перса…
— Так,— молвил хазиначи, выслушав сбивчивый рассказ Афанасия.— Так, так… Я догадывался, что ты не мусульманин.
Заметив у дверей Музаффара и Хасана, перс повёл бровями:
— Подите прочь. Хасан, вина… Итак, хан отнял у тебя жеребца?
— Да,— сказал Афанасий.— Отнял. Велел в вашу веру перейти. Обещал тысячу золотых.
— Какая же тебе нужна помощь? Ты просто удачливый человек.
— В чужую веру я не пойду! — свёл брови Никитин.— А коня хочу вернуть.
— А почему не перейти? — пожал толстыми плечами Мухаммед.— Выгодно! Уж если пришёл сюда, то прими закон.
— Я сюда не навек пришёл. Посмотрю и уйду обратно.
— Обратно? Зачем?
— На родину.
— Кто у тебя там? Мать, отец, жены, дети?
— Никого.
— Значит, дом, слуги, земля?
— Теперь, пожалуй, и дома нет. За долги отняли.
— Странно! — разглядывая Никитина, произнес хазиначи.— Так какой же шайтан несёт тебя обратно?.. Родина у человека там, где ему хорошо. А здесь тебе хорошо будет. Богатым станешь, гарем заведёшь, рабов купишь.