Хасан согнул спину:
— Музаффар ушёл, ходжа.
— Куда?
— Пошёл в крепость, в войско наниматься.
— Так… Ну, вдвоём поедим.
Но Хасан всё стоял у двери.
— Ты что? — спросил Никитин.
— Посмею ли я, ходжа, сесть рядом с тобой? Хазиначи…
Никитин встал, взял раба за руку, подвёл к ковру, заставил сесть.
— Хазиначи из головы выкинь! — сердито сказал он.— Вместе горе с тобой делили, вместе и радость надо делить.
Хазиначи Мухаммед вернулся после полудня. За ним вёл в поводу коня тот самый стражник, что приходил брать Никитина.
Передавая коня, стражник приложил руку к груди:
— Да не прогневайся на меня, ходжа. Я лишь выполнял волю хана.
Хазиначи Мухаммед довольно поглаживал бороду, щурил припухлые веки.
— Оказывается, ты немало нагрешил! — сказал хазиначи.— Хусейна побил, за индуса заступился, опиум вёз, да и самого Асат-хана обидел! Хо-хо-хо!
— Хусейна не бил, опиум не вёз, это всё враки. А индуса убить не дал, правда.
— Индусы не люди! — наставительно произнес хазиначи.— Захочет мусульманин плюнуть кафиру в рот, тот сам обязан рот раскрыть. Запомни эту истину, если не хочешь попасть впросак. Мы здесь господа, а они — твари, ничтожество, грязные свиньи, идолопоклонники. Ну хорошо. Ты новичок, первую ошибку можно проcтить. Но как ты осмелился самого Асат-хана опозорить?!
— Асат-хана?
— Хо-хо-хо! Не притворяйся! Мне всё рассказали. Конечно, не сам Асат-хан. Хо-хо-хо!
— Ничего не ведаю…
— Да с мальчиком-то!
— С сыном Асатовым? А что я сказал?
— С каким там сыном! — залился Мухаммед.— С каким там сыном!
— Неужели?..— догадался Афанасий.— Тьфу, срамота! Но ведь я ненароком…
Хазиначи веселился:
— Подумать: Асат-хан, приближённый самого Махмуда Гавана, военачальник над семьюдесятью тысячами, владыка Джунара, а ты ему такое… Хо-хо-хо!.. При всех!.. Отчаянный человек Юсуф! Да… Не хотел сначала Асат-хан и слышать о тебе. Но я сказал, что ты человек нужный, что я сам тебя в Индию звал, буду о тебе малик-ат-туджару говорить. Про меха рассказал. Ну, сам видишь — конь здесь, а тебя никто не тронет.
— До смерти буду благодарен тебе, хазиначи. До смерти.
— Ну, ну, ну… я хочу пить, Юсуф. У меня где-то два кувшина припрятаны. Пойдём, я хочу расспросить тебя о дороге на Русь.
Оставив полупьяного, задремавшего хазиначи в каморе, Никитин пошёл проведать жеребца. Не верилось, что конь дома. Видно, сильно распалили хазиначи рассказы о дешевизне русских мехов, коль выручил. Поначалу-то неуверенно говорил: может, отдадут коня… Да. И пьяный-пьяный, а про дороги, про города русские всё выспросил и хотел записать. Что говорить! Дошлый мужик! И видать, не маленький, коли его сам Асат-хан послушал. А так вроде ничего особенного. Купец и купец. Конями промышляет.
Под навесом Никитин нашёл Хасана. Раб чистил коня, разговаривал с ним.
— Хасан,— позвал Никитин,— а что, очень богат твои хозяин? И знатен?
Хасан вздрогнул, но узнал Афанасия, заулыбался.
— Да, ходжа, он богат. У него в Бидаре свой дом с бассейнами, свои кони, свои быки.
— Хм… Из чего ж он разжился?
— Не знаю, ходжа. Он большие дела ведёт.
— Чувствую, чувствую… Как лошадь?
— Хорошо, ходжа, всё хорошо. Ходжа!..
— Да?.. Что?.. Говори.
— Купи меня, ходжа.
— Как?
— Купи меня. Я недорого стою. Шесть, семь шехтелей. Хазиначи продаст, если ты попросишь. Очень прошу. Купи.
Никитин крякнул:
— По чести сказать, и я к тебе привязался. Только, видишь ты, не приходилось мне людей-то раньше покупать. Запрещает это вера наша.
— Я честно служить тебе буду. Я многое умею: и поварить, и дом убирать, и за конём ходить. И дороги я знаю здешние, и людей. Пригожусь тебе.
Хасан опустил голову, теребил в руках пучок рисовой соломы, которым вытирал копыта коня.
— Я недорого стою…— уже тихо ещё раз произнес он.
— Ах ты, господи! — тронутый до глубины души этими страшными словами раба, сказал Афанасий.— Грех людей покупать, а больший грех будет тебе не помочь. Спрошу хазиначи.
Хасан просиял.
Перед вечером появился Музаффар. Его было не узнать. На плечах — зелёная фата, на голове — красный тюрбан. На кожаной перевязи — короткий меч в узорных — зелёное с красным же — ножнах.
— Пришёл вернуть тебе долг, ходжа,— с достоинством сказал он.— Десять золотых за перевоз, пять за прокорм. Я верно считаю?
— Много насчитал.
— Нет. Милостыни мне не надо. Вот пятнадцать золотых.