— Ты в войско Асат-хана пошёл?
— Да. Видишь, одели, дали оружие, коня и за месяц вперёд заплатили.
Музаффар подкинул на ладони кожаный мешочек, где зазвенели монеты.
— Теперь я богат. Сегодня разреши угостить тебя.
Никитин почувствовал — отказываться нехорошо, кивнул головой:
— Согласен!
Музаффар подозвал хозяина подворья, сказал несколько слов, хозяин почтительно поклонился. На лице Музаффара появилась наивная гордая улыбка. Никитин принял серьёзный вид. Ах, Музаффар, Музаффар, детская душа! Радуешься, что стал человеком! А какой ценой платить за это придётся, ещё не знаешь!
Они сидели вдвоём на потёртых шёлковых подушках в отдельном покое. Перед ними стояли сласти, мясо, индийское вино тари, стопочкой дымились свежие лепёшки.
У порога расположился с виной молодой индус, наигрывал, прикрыв усталые, безучастные глаза. Ви́на тихо гудела, Музаффар быстро хмелел.
— Я рад, что отдал тебе долг деньгами Асат-хана! — блестя глазами, говорил он.— Ты хороший человек! Я хотел поскорее вернуть тебе долг. Да, мне не солгали. Воины живут хорошо. А в войске самого султана ещё больше платят.
— Ешь, ешь! — придвигал к нему блюда Никитин.
Музаффар взял кусок мяса, но не съел, продолжал говорить, держа его в руке перед лицом Афанасия:
— Кончатся дожди — мы пойдём в Колапору, к Махмуду Гавану, а оттуда — на неверных. Я не из трусливых. Увидишь, с чем я вернусь! Провоюю два года — поплыву в Бендер. Там дед, там Зулейка. Хорошо жить будем. Куплю землю, сад, воду буду в Ормуз возить. У соседей дочка растёт, красавица. Женюсь на ней! Приедешь в гости?
— Приеду, приеду… Ты ешь!
Выпив ещё, Музаффар захлопал в ладоши:
— Где танцовщицы?
Появились танцовщицы, две молоденькие жёнки в лёгких шёлковых одеяниях, с деревянными расписными чашечками на груди. В волосах — не то камень, не то стекляшки, руки унизаны затейливыми обручами, на ногах — тоже обручи да ещё дощечки, ударяющие друг о друга при каждом шаге.
Улыбаясь яркими ртами, вскидывая и опуская подведённые глаза, заструились, заколыхались перед гостями под рокот струн. Не женщины — змеи, так гибки смуглые тела, так извиваются, томясь и призывая, обнажённые руки.
О чём рассказывает, куда зовёт странная пляска? Скорбит ли о неразделённой любви, обещает ли человеку земные радости? Может быть — то, а может быть — иное. Только видна в ней жгучая страсть, мятущаяся живая человеческая душа, вечная тоска женщины по любимому.
И нельзя отвести глаз, сидишь, как заколдованный подчиняясь томительному ритму танца, а в груди растёт, поднимается смелая надежда, и мир кажется огромным и своим.
Музаффар упал на ковёр, столкнул лбом кувшин с вином. Вялая рука пошарила по скатерти, влезла в поднос с рахат-лукумом, увязла в липком месиве раздавленных сладостей. Он что-то бормотал, стыдливо приподнимая брови, виновато улыбаясь.
Танцовщицы всё изгибались, ви́на рокотала. Афанасий сделал знак:
— Перестаньте!
Музыка оборвалась. Женщины устало остановились у стены, улыбаясь привычными улыбками.
— Идите! — сказал Афанасий.— Всё, что осталось, можете забрать.
Музаффар уже похрапывал. Стало слышно, как за стеной, нарастая, шумит начавшийся заново бесконечный индийский дождь.
Глава четвёртая
Никитин высчитал: дожди начались с троицына дня, на двадцать второе мая, и лили с промежутками до августа месяца. Ещё по пути к Джунару видел он, как индийцы готовились ко второй осенней жатве — харифу, едва успев закончить первую, рабу. Теперь же, несмотря на непролазную грязь, индийцы пахали и сеяли в полях, раскинутых вокруг города, понукая неповоротливых худущих быков. Полюбопытствовал, что здесь сеют. Оказалось — пшеницу, ячмень и горох.
Плохая погода к хождениям по городу не располагала, но в редкие погожие дни он всё же покидал подворье, отправлялся бродить. Было тепло. Чёрная грязь лоснилась под солнцем. Над слепыми мусульманскими домиками поднимались омытые дождём недалёкие горы. Индийская зима пахла весной. Он почти ощущал, как набухает земля, как бродит сок в деревьях джунарских садов.
Он любил весну. Весна предвещала дороги, неизведанные дали, новые встречи. Весна была его временем, и его радовало всё: монотонное гуденье, несущееся из дверей джунарского медресе, плешивые верблюды случайного каравана, расплёскивающего золотые лужи, и даже хвосты моркови, затоптанные юрким базарным людом в раскисшую землю. Посреди джунарского базара, над фатами и чалмами, над плетёными корзинами с овощами и фруктами над козьими мехами с вином, над навозом, размокающим в воде, он увидел столб. На столбе, не слезая стоял индус-факир, умерщвлял плоть. Стоял, как сказывали, уже шестой год. Никитина взяла озорная мысль: «Видно, дюже лютый мужик, коль столько времени усмириться не может!»