— Одинаковые. Только индусы ещё особый налог платят.
— За что?
— За то, что они индусы.
— А они виноваты в этом нешто?
— Странный вопрос! — оскорблённо отозвался Ахмат.— Законы ислама освятили этот налог.
— М‑да. А вот у нас на Руси есть Касимов город. Его наш великий князь татарам отдал. Мы, русские, христиане, а они татары, мусульмане… С них, выходит, особо тоже брать надо?
— То мусульмане, а то кафиры.
— А у нас разницы нет.
— Не может быть! Что ж, берут с татар налог?
— В том-то и дело, что не берут.
— Ага! Ваш князь умнее тебя!
Ахмат торжествовал. Никитин поморщился.
— Да ты глянь, ведь обобран у вас народ до нитки! Я как приехал, всё дивился — голых сколько! А теперь вижу: обнищали люди, даже прикрыться им нечем! Это хорошо?
Ахмат прищуривался:
— Забудь эти речи. До добра они не доведут.
— Нет, ничего. Я просто примечаю.
А дорога всё длилась. Караван всё дальше углублялся в страну. Начались плоскогорья Декана, Джунгли стали низкорослы, вместо рисовых полей и болотистых лощин потянулись каменистые просторы, ржавые холмы. Кустарники и деревья стояли голые: время дождей кончилось, и листва здесь облетела от жары.
Поселения жались к воде. Никитин поражался трудолюбию жителей, сооружавших на реках десятки плотин, устроивших сотни прудов, уступами тянувшихся друг за другом, прорывших тысячи каналов на свои клочкастые поля.
— Тут дождей мало выпадает! — пояснил Ахмат.
Да, воду здесь ценили… Надо же было выдалбливать в каменистом грунте такие колодцы, как в Декане! Была бы вода, не мучились бы, вгрызаясь в камень на добрый десяток саженей. И не крутили бы от зари до зари деревянные колеса-чигири возле каналов, чтоб поднять влагу для пшеницы, бобов и кунжута. Скрип этих ручных колес и журчанье воды по желобам так и преследовали Никитина.
«А и не сладко же вам, братцы мои, живётся! — раздумывал он, глядя на сложенные из плоских камней жилища местного люда.— Ох, не сладко! Поднаврал греческий философ Кузьма Индикоплов, будто в золоте вы купаетесь. Крепко поднаврал!»
Проступали недоумение и тревога даже на лицах «жадных». Они не видели пока тех богатств, о которых грезило их воспалённое воображение.
— Есть другая Индия! — утешали их купцы.— Индия дворцов, алмазов и сапфиров! Индия жемчуга и рабынь! Всё ещё впереди. Идите, идите, правоверные!
Как-то караван натолкнулся на вымершую деревню. О ней говорили со страхом.
— Эта деревня прогневала богов! — с опаской передавали биринджары.— В ней убили обезьяну. Тогда пришло войско Ханумана, царя обезьян, и опустошило все поля. Всё опустошили. И привели тигров-людоедов и диких слонов, они и сейчас неподалеку бродят.
Правда, по ночам из джунглей доносился трубный зов, страшные рыки.
— Почему так обезьян чтут? — спросил Никитин у одного из погонщиков, кое-как говорившего по-персидски.
— Они помогали царю Раме, богу! — тихо ответил тот.— Они умны и обид не прощают… Прости, я не буду говорить о них.
Было что-то загадочное в этой тревоге погонщиков, в разрушенной деревне, в голосах джунглей.
«Ну, всё равно допытаюсь!» — волнуясь, думал Никитин.
Он с уважением посматривал на мохнатых зверей, ничуть не боявшихся человека.
Заметил такие же взгляды Ахмата.
— Не шути! — серьезно ответил тот.— Обезьяны знают, где стоят заросшие джунглями храмы с сокровищами. Говорят, они могут провести туда и человека…
Купец явно верил в то, что говорил.
В двух переходах от Бидара, на ночлеге, Афанасии долго не мог уснуть. В покоях дхарма-сала было душно, кто-то раздражающе храпел, кусали блохи. Никитин неслышно вышел на улицу. Ночь стояла лунная, светлая. Он присел на камень в косой чёрной тени конюшни. За плетёными стенами вздыхали, переступали кони. Пахло мочой, тёплым навозом.
На Руси приближался декабрь. Там зима, бобровые шапки снега на столбушках и перильцах, валенки скрипят по морозу… Марья, поди, за упокой свечу поставила. Знать бы, что Кашин сделал с домом?.. А Олёнушка-то уже выдана небось. Да. Некому его ждать. А он вернётся. Разбогатеет и вернётся.
Ещё через день караван вошёл в Бидар. Никитин проник туда, куда не ходил до него ни один европеец.
— Рам, Рам, Рам ре Рам!
— Я сам видел!
— Камнями её бейте!
Никитин приподнял голову, прислушиваясь к шуму на улице. Только прилёг вздремнуть — на тебе! Но шум приближался, его взяло любопытство, и он вышел на голоса.
Мимо подворья волокли молодую бабёнку с растрепавшейся косой, в рваной одежде, с окаменевшим лицом.