Хасан неотлучно сидел при коне, Афанасий же Никитин ходил по торгам. Продавать не спешил. К концу ярмарки цены могли повыситься.
Тончайшие шелка, редчайшая резьба по слоновой кости, ювелирные диковинки — всё нашлось здесь. Жалеть о дальнем пути не приходилось.
Он высчитал, что, даже продав свои пряности и жеребца по средней цене, сможет купить десяток таких камней, о каких ему и не мечталось.
Дешевизна по сравнению с русской ценой поражала.
— Откуда камни? — спросил он в простоте тонколицего индуса, предлагавшего ему агат.
Индус ответил:
— Не знаю. Я сам их купил.— И улыбнулся. Видно было — не хочет говорить.
Афанасий призадумался. Он слыхал о султанских алмазных копях в Голконде и Райчоре, о месторождениях золота далеко на юге страны, в царстве виджаянагарского раджи. Но в копи, слышь, ходить никому не велено, а до золота не дойдёшь, пожалуй. «Где же берутся камни? — в сотый раз спрашивал он себя.— Надо узнать. И если узнаю, сам туда пойду».
Он продал наконец перец и гвоздику, привезённые из Чаула, но на коня настоящего покупателя пока не находилось. Так, перекупщики.
На исходе пятого дня усталый Афанасий шёл домой — в паршивую мазанку, где они спали с Хасаном,— уже впотьмах. Светились оконца и дверные проёмы редких домов, колыхались пятна костров, вдали рокотал под зурну барабан: шло чьё-то веселье. С лёгким шорохом крыльев пролетела большая ночная птица. Села где-то недалеко, зловеще закричала. Он узнал голос птицы гукук, предвестницы смерти. Как-то ещё по дороге к Видару он слышал её крик. Биринджары беспокоились. Он спросил:
— Почему? Ему втолковали:
— Эта птица садится на дом человека, который должен скоро умереть.
— А убить её?
— Нельзя. У птицы изо рта выходит огонь, пожирает занёсшего руку.
Он опасливо покосился в сторону крика. Не по его ли душу прилетела вещунья? Но птица умолкла и не кричала больше. Наверное, слетела куда-то.
И всё же он обеспокоился. Ночь обступала призраками, таинственными тенями, невнятными звуками, вызывала думы об одиночестве, пробуждала в сердце тоску по так и неизведанной большой любви, о спокойном доме, о неиспытанном за всю жизнь чувство уверенности в завтрашнем дне. Когда, где жил он, зная, что наутро не стрясётся какая-нибудь беда? Скоро сорок. Пора бы устояться, найти твёрдую опору, осесть на землю. Много теперь не наездишь. Вот в дожди уже болят ноги, застуженные при набеге на новгородские земли. На быстром ходу стал задыхаться. Прошла молодость, прошла.
Сумрачный, подходил он к костру, где сидел с каким-то человеком Хасан. Афанасий видел только спину человека, но по одеянию и ещё каким-то неуловимым признакам понял — это индус. Хасан и индус переговаривались, следя, как закипает в котле пшено. Афанасий ступил в крут света, Хасан обернулся, индус вскочил, поклонился, сложив ладони.
Что-то знакомое было в его облике. Афанасий собрал лоб в морщины.
— Да это Гуру, ходжа,— осклабясь, сказал Хасан.— Ну, тот погонщик… С Хусейном… Случайно набрёл на меня.
Гуру рассказывал о своих злоключениях. После памятной ночи в Гхатах бедняга погонщик побрёл куда глаза глядят. Возвратиться в Чаул он не мог: зачем голодной семье лишний рот? Все надеялись на него, думали, он привезёт деньги. А он погубил быков — последнюю надежду семьи. Наверное, в их роду кто-то прогневал Царя змеи, иначе почему змеи испугали именно его быков?.. Гуру был в отчаянии. Он не знал, что ему делать. Три дня он пробирался горными тропами один, без пищи, к югу. Ночевал в расщелинах и на деревьях. Потом выбрался на равнину, где начинались деревеньки. Здесь его иногда кормили. Уже шли дожди, двигаться было трудно, но Гуру приходилось идти: кому он нужен был? Людям и так трудно жить, кто станет кормить бродягу? И он шёл.
Однажды — это случилось недели через три — он заночевал на сторожевом помосте возле небольшого селения. На рассвете на селение напали воины султана. Со своего помоста Гуру видел, как они связали жителей, согнали скотину и ушли, подпалив хижины.
Гуру сидел тихо, как мышь. Он боялся, что его заметят. Но торопившиеся воины его не заметили. Тогда, он спрыгнул с помоста, намереваясь как можно быстрее уйти от ужасного места. Тут и услышал Гуру мычание. Видно, в переполохе часть скотины разбежалась, и из джунглей смотрели на погонщика скорбные глаза напуганного вола. Разве можно прогнать это животное, если оно само ищет у тебя защиты? Гуру стал звать. Вол подошёл к человеку… Что оставалось делать? Несколько дней Гуру ютился возле пепелища, ожидая, что хозяин вола вернётся. Но никто не пришёл. Тогда, не зная, горевать или радоваться, он погнал вола перед собой… В первом же селении он всё рассказал брамину. Он спрашивал, может ли оставить вола себе? Не будет ли это кражей? Брамин долго размышлял и ответил, что вола должно оставить ему. Боги послали вола к Гуру, а Гуру — к брамину. Значит, вол и должен жить у брамина. Это было ясное, мудрое решение, против которого Гуру ничего не мог возразить, хотя ему очень жалко было расставаться с волом. Индус исполнил волю богов и радовался этому, но по-прежнему не знал, что же ему делать.