А вместо этого случались короткие встречи, торопливая, стыдливая близость… Вот Олёна, правда… Но что Олёна? Олёна теперь наверняка чужая жена. О ней надо забыть.
Придя в свой домик, Афанасий долго не спал. Слушал храп Хасана, шорох пальм, конский топот на улице: то совершала объезд ночная стража котвала — градоначальника.
Грусть всё не проходила. В туманных мечтах представлялась какая-то девушка, похожая и не похожая на Олёну, тоненькая, гибкая, как индуска, боязливо, робко подающая ему руку. Лица девушки не видел, но знал — ресницы у неё длинные, они дрожат и бросают на порозовевшие щёки трепещущие тени.
Уехал Бхавло, отправился куда-то на юг.
На бидарских перекрёстках били в барабаны, оповещали народ о победе благочестивых войск султана, о падении крепости Кельны, о бегстве Сапкара-раджи.
На Гаванки-чаук по-прежнему стучали молотки каменщиков: выбивали на облицовочных плитах медресе стихи Корана о милосердии и любви. Иной отощавший мастер умирал тут же, на площади, выронив из ослабевшей руки молоток. Его уносили на кладбище — унылый глиняный пустырь за городской стеной, где торчали покосившиеся каменные столбы, увенчанные каменными же чалмами, да бродили одичавшие злобные псы.
Нога скользила на кожуре апельсинов и манго, брошенной посреди улиц. От корок манго исходил запах скипидара. Белесые глаза курильщиков опиума шарили по мостовой, отыскивая потерянные миражи.
С севера летели птицы. Серебряное курлыканье журавлей падало на Бидар звонкой капелью.
Наступало самое благодатное время года: время ровного тепла, тихих ветерков, ясного синего неба.
Нирмал принес деньги. Нищие ткачи превратили пятнадцать никитинских динаров в сто. Он вернул долг Карне, купил новый халат, взял у Уджала краски. К коню уже несколько раз приценивались, давали хорошую цену, но Никитин твёрдо решил продать коня только за тысячу и не уступал ни динара.
От нечего делать сиживал у индусов, расспрашивал о вере, о святых, интересовался обрядами, нравами.
Брамин Рам Лал принимал Афанасия как равного, ибо Никитин сказал, что в их роду сызмала изучают священные книги, грамоту.
Брамин был строгих нравов. Пищу не принимал ни с кем, даже с женой. Таких людей называли аварани — ограждёнными. Ограждались они от невольного осквернения, ибо, вкушая с кем попало, могли бы вкусить и с грешником: разве узнаешь, какой грех у кого скрыт?
Рам Лал часами мог сидеть, уставясь в одну точку, неподвижный и равнодушный ко всему: достигал блаженства.
Рам Лал до споров не опускался. Но в беседах объяснял: человек обречён в жизни на страдания, путь его исполнен искушений и горести. Все блага мира — только иллюзия, весь мир — призрачное явление, которое исчезнет вместе с тобой. Человек страдает, чтобы овладеть этими миражами. Разумно ли это? Нет. Разумный же знает, что причина бед лежит в наших собственных желаниях. Искореняя их, мы тем самым освобождаемся и от несчастий, достигаем нирваны — полного покоя.
— У нас монахи похоже спасаются! — задумчиво говорил Никитин.— От всего мирского уходят, цепи носят, бичуют себя…
— Это крайность,— отвечал Рам Лал.— Для дважды рожденных, для людей высших каст, есть другой путь. Необязательно стать аскетом, чтобы обрести нирвану. Но следует быть во всём воздержанным, праведно верить, быть правдивым, не совершать зла, жить на праведно добытые средства…
Рам Лал мог говорить подолгу. Кое-что было интересно, кое-что смущало, кое-что вызывало протест.
Странными казались слова брамина о мире. У Рам Лала его никто не создавал, а существовала некая майя, вроде как вечная мысль, из которой всё и возникло. Бог его, кажется, с ней сливался, а потом каким-то путём во всём оказывался и всё проникал.
Бог был один, а потом выяснилось, что он — множество и носит разные имена: Кришна, Рама, Шива. Эти боги как бы его воплощения — аватары. А ещё есть боги стихий. Агни — бог огня, Варуна — бог воды, Индра — бог воздуха и Яма — бог земли. Но это божества второго сорта…
Афанасию трудно было разобраться во всём этом. Но то, что бог у индусов един, в каком бы облике ни являлся, делало его похожим на христианского, русского бога, как-то примиряло с ним.
А учение об ахимсе — о непротивлении — напоминало заповедь о бьющем по левой щеке.
Вообще индусские заповеди и христианские походили друг на друга: не убий, не укради, не пожелай жены ближнего…
Об индусских богах он узнавал не только у Рам Лала. Рассказывал о них и Рангу. Боги Рангу были проще, но вели себя странно. Играли с пастушками, отбивали чужих невест, спорили, воевали — словом, вели себя как добрые молодцы. Особо отличался Кришна и боги стихий. У индусов сложены были про них десятки историй. Но легкомыслие божеств ни Рангу, ни других не смущало. В поступках богов открывали глубокий смысл, выводили из них житейские поучения.