«А‑а‑а!.. Алла! Алла!.. У‑у‑у!..» — неистовствовал облепивший крыши, деревья бегущий перед отрядом народ.
— Всадники Махмуда Гавана! — прокричал возбуждённый Хасан.
Всадники, человек двадцать, выехали на улочку. Минуту мостовая за ними осталась пустой. Потом показались пешие…
— Пленных ведут! — завопили вокруг.
Связанные верёвками по четверо, пленные шли, понурив неприкрытые головы, шатаясь и глотая едкую пыль. Изнемогающие поддерживали друг друга. Матери из последних сил прижимали к груди плачущих младенцев. Грязные, оборванные, иные в одних жалких набедренных поясах из пальмовых листьев, выворачивая изодранные о камни ступни, шли люди.
Афанасий с болью смотрел, как тащится унылая процессия, как беснуется, швыряя в рабов комья глины и камни, ревущая толпа, как оттесняют её стражи.
Пущенный меткой рукой обезумевшего горожанина, острый камень попал в голову семилетнего мальчика, неловко семенившего с краю одной из шеренг. Ребенок упал, не вскрикнув. Только дважды вздрогнули его худые лопатки. Коричневое тощее тельце поволоклось на веревке за идущими.
Толпа восторженно завыла.
Афанасий кусал губы. И вдруг весь подался вперёд.
Воспользовавшись сумятицей, какая-то девушка из вереницы подхватила упавшего ребёнка. Сейчас она проходила перед домом. Её чёрные распущенные волосы покрывал серый налёт пыли, на её губах запеклась пена. Она шла с трудом, безжизненная ноша была тяжела для неё, но не мука, а презрение отражалось на тонком лице пленницы.
Афанасий чуть не вскрикнул: «Олёна!»
Он не мог смирить внезапной дрожи рук, судорожно глотнул воздух. Девушка в изодранном сари удалялась. Не чудо ли то было господне? Афанасий привстал на носки. Голова Олёны уже терялась в моря других голов, но он успел ещё раз уловить присущий только одной ей наклон шеи, неприметный поворот головы к правому плечу.
Его оглушил стремительный рывок мыслей к прохладному вечеру на крыльце кашинского дома.
«Будешь ждать, ясонька, ручеёк, травиночка моя?»
«Буду, буду…»
Пленные прошли. Хасан, всё ещё возбуждённый, глазел вслед конникам, замыкавшим позорное шествие. Афанасий в смятении спустился вниз. Странное сходство этой девушки-страдалицы с Олёной перевернуло ему всю душу. Стыд за людей, измывающихся над беззащитными пленниками, боль за униженных рабов жгли сердце.
Светлое утро померкло. Беззаботные попугайчики над головой мешали. «Вот так татары русских гоняют!» — сверлило в мозгу.
Хасан спрыгнул в садик, остановился перед ним, улыбаясь:
— Теперь надо ждать хазиначи! Господину не надо будет ходить к индусам. Хазиначи ему сам поможет…
Афанасий глянул прямо в глаза Хасану:
— Что сделали тебе индусы?
Он еле удержался, чтоб не сказать: «А может быть, и твои родители были индусы, только ты не знаешь этого?»
— Кафиры хотят уничтожить всех мусульман! — твёрдо ответил Хасан. Он стоял с непроницаемым лицом.
Опустив голову, Афанасий хмуро спросил:
— Что делают с пленными?
— Продают,— ответил Хасан, глядя в сторону.— Рис готов, ходжа. Подать?
— Нет.
Афанасий поднялся. В душе его был сумбур. Хотелось уйти куда-нибудь от сознания своей беспомощности. Оставаться с Хасаном было невыносимо.
— Я ухожу к Рангу, Хасан.
Хасан с недоумением посмотрел на захлопнувшуюся дверь. Пожал плечами. Ходжа Юсуф многое для него сделал, с ним Хасан забыл прежние унижения. Но в последнее время ходжа слишком сблизился с индусами. Конечно, он христианин, но Хасан-то остается мусульманином. Скорее бы приезжал хазиначи. Тогда, конечно, всё станет на место!
На улице Афанасий в нерешительности остановился, потом резко повернулся и пошёл в сторону, противоположную индусским кварталам. Зачем? Он сам не знал — зачем…
Бидарский базар, по-восточному пёстрый, был в это утро оживлённее, чем обычно. Так же стучали медники, так же ловко орудовали за своими простенькими станками ткачи, так же выкрикивали товары купцы, завывали дервиши, толкались покупатели. Тонкие персидские ковры, индийские сказочные ткани, пряности, овощи, мясо, утварь — всё это лежало на земле, раскидывалось на лотках, на низких скамейках, и, как всегда, вокруг всего этого стоял гул.
Но необычайно оживлён был базар в тех рядах, где шла торговля рабами.