Испуг, неуверенность, еле уловимую надежду, мольбу и удивление прочёл он в этом обращённом к нему лице, во всей фигурке несчастной девушки.
Восхищение и жалость охватили его. Не зная, что сказать, Афанасий лишь широко и ласково улыбался, обводя вокруг рукой, словно объяснял: всё здесь твоё, не бойся, живи, радуйся.
Жесты иногда понятнее и сильнее слов раскрывают душу, и настороженная девушка, вероятно, поняла, что человек, так взволнованно размахивающий руками,— хороший, сердечный человек, который не хочет ей зла. И она улыбнулась ещё стыдливо и неуверенно, но уже проникаясь к нему тёплым доверием.
Смеясь и радуясь, Никитин похлопал себя по груди:
— Афанасий. Имя моё. А-фа-на-сий!
Она поняла и еле-еле шевельнула пальчиками, сжимавшими на груди шёлк.
— Сита! — услышал он.
Пришедший вскоре Рангу нашёл Афанасия и Ситу сидящими рядом. Афанасий был без чалмы. Сита переводила напряжённый взор с его волос на светлую кожу рук, вглядывалась в его губы, словно пытаясь понять объяснения Никитина.
Выслушав рассказ Никитина, Рангу объяснил девушке, что она свободна, спросил, откуда она и чем ей можно помочь.
Девушка встрепенулась, ответила ему.
— Она из племени махратов! — сказал Рангу.ё— Мы поймём друг друга.
Но, поговорив с индуской ещё, внук Карны как-то странно взглянул на Никитина.
— Что, что? — волновался Афанасий.
— Видишь ли,— помявшись, сказал Рангу,— ей некуда идти. Её деревня разорена. Мать и отца у неё убили, а сестру… Ну, её забрали пьяные воины, и Сита больше сестры не видела.
Афанасий выругался. Потом решил:
— Ладно. Пока пусть у меня живёт, если хочет. Может, все же найдём её родню какую-нибудь.
— А если не найдём? — возразил Рангу.— Она не знает дороги в свою деревню. Это очень далеко. Их гнали больше месяца.
— Ну, тогда…— начал Афанасий.— Да там видно будет!
— Надо поговорить с брамином Рам Лалом! — тихо сказал Рангу.— Эта девушка должна найти своих. Свою касту.
— А на что ей каста? — возразил Никитин.— Проживёт!
— Человек должен принадлежать своей касте! — упрямо стоял на своём Рангу.— Я пойду к брамину Рам Лалу. Сделаем так, как решит он… Если ты не против.
— Ладно. Я не против,— угрюмо ответил Никитин.
Рангу поднялся, сказал девушке несколько слов, собрался уходить.
— Погоди! — остановил его Никитин.— Про меня ей расскажи. Откуда и кто. А то ещё пищи не примет, а ведь голодная…
Когда Рангу ушел, а Сита, утолив голод, заснула как убитая на ковре в большой комнате, Афанасий наткнулся в тёмных сенцах на Хасана.
— Господин! — горячо сказал Хасан.— Не слушай индусов! Ты купил девушку, и она твоя. Мало ли что придумает этот проклятый брамин. Не пускай его сюда!
Никитин остановился, покачал головой:
— Ты подумал обо мне, Хасан. Спасибо. А о ней ты подумал? Как ей жить, подумал? Нет! То-то вот, Хасан…
Хазиначи Мухаммед сидел в саду своего пышного дома, над прудиком, отщипывал кусочки пшеничной лепёшки, кидал в воду и смотрел, как юркие рыбки набрасываются на добычу.
Занятие было невинное. Но глаза Мухаммеда подёргивал туман, и пруд, рыбки, тонущие кусочки лепешки — всё это двоилось, троилось, рябило и плавало где-то далеко-далеко, в почти призрачном мире. Рука щипала лепёшку по привычке… Нет. Хазиначи ни о чём не думал. Он испытывал странную расслабленность воли и мысли, когда не хочется возвращаться к действительности, такой в конце концов невесёлой. Хазиначи знал — это признак душевного утомления, перенапряжения, но находил в нём странное, болезненное наслаждение. Ведь он был один. Его никто не видел.
Тело хазиначи стало тяжёлое, сонливое, чужое. Люди знали его энергичным, стремительным, выносливым, живым, а он знал, что всё это не что иное, как маска мертвеца. Людей он мог обманывать, но обманывать себя уже не хотел. Всё началось в Дели. Почти десять лет назад. С тем индусом, с Раджендрой. Но тогда хазиначи не думал, что дело кончится такой душевной пустотой. Он цеплялся за жизнь. Он хотел жить. Ценой клеветы, ценой чужой жизни он этого добился, положил начало обогащению. А теперь наступила расплата. От сознания подлости своего существования уйти нельзя было. Никуда. И ему сопутствовал страх, неясный, расплывчатый страх перед чем-то, что не имело лица и названия. Он полз за хазиначи всюду. Мелькал в небрежном взгляде придворного, выныривал на знойной улице складками белого дхоти, таился в чужом смехе, в чужом шёпоте. Иногда хазиначи хотелось закричать, завыть, как смертельно раненному тигру. После приступа отчаяния им овладевала хищная, яростная злоба на людей — подлинная сила, двигавшая его сердцем. Неистощимое презрение ко всему помогало хазиначи жить. Вера в ничтожество других оправдывала его собственное существование, придавала ему цену в собственных глазах…