— В моей деревне сжигали хижину, которой касалась хотя бы тень неприкасаемых! — твёрдо сказала она. Спорить с ней было бесполезно. Это значило лишний раз опечалить девушку.
«Нет! Чужая! — решал Афанасий.— Чужая!»
И вдруг ловил её боязливый, словно ждущий чего-то взгляд, и все решения сразу казались поспешными… А время шло. Внезапно в Сите что-то переменилось. Раньше боявшаяся людей, проводившая дни в уединении за вышиванием, она теперь часто бросала работу, убегала в садик, принималась дразнить попугаев; приходя к Карне, спешила к малышу Джанни, возилась и визжала с ним, весело пела песни.
Эти вспышки сменялись ещё более глубоким отчаянием. Афанасий совсем потерял голову. Однажды он не выдержал, выдал себя.
Как-то Сита ушла одна, чтобы помочь жене камнереза в домашних делах. Приближался вечер. Афанасий заметил, что воздух стремительно голубеет. Он вышел в сад. Хасан возился с цветами. Никитин помог ему полить розы, всё время прислушиваясь к затихающей улочке. Потом бросил лейку, стал бесцельно бродить меж пальм. Сумерки сгущались. В темнеющем небе плыл над минаретом месяц. Зажигались крупные, яркие звёзды… Афанасий нашёл большой семизвёздный ковш Лося. Он стоял низко, переливаясь загадочно и тепло, не по-русски.
Никитин долго смотрел на него. Тоска по родине властно заговорила в душе. Он с неожиданной остротой понял, как одинок. Прошло больше половины жизни, а была ли в ней радость? Прочная, долгая? А теперь, на чужбине, кому он нужен? Сите? Ночь уже наступила — тмная тропическая, чужая… Его охватило беспокойство о Сите.
— Хасан! — хрипло позвал он.— Идем со мной! Скорее! — Он нацепил кинжал. За оградой послышались шаги.
Сита вернулась, провожаемая камнерезом. Она, смеясь, впорхнула в покои. Никитин молча, неуверенно шагнул к ней. Сердце его стучало бешено.
А губы, как деревянные, выговорили только:
— Уже ночь… Можно ли?..
Она бросилась к нему, опустилась на колени, прижалась нежной щекой к дрогнувшей руке и так застыла.
С этого дня Афанасий узнал, сколько счастья может принести любимая. Свою жизнь он полагал уже наполовину прожитой, но молодость словно вернулась к нему, неуёмная и расточительная.
Его тревожили вспышки молчаливого отчаяния, которые иногда овладевали Ситой. Она умоляла ни с кем не говорить о ней, в присутствии Карны и Нирмала держалась с Афанасием как с чужим. Это было непонятно, но он старался об этом не думать, тем более что уставал от своих торговых дел, занимавших много времени.
Вскоре Сита стала просить взять её в священный город Шри-Парвати.
И по тому, как она просила об этом, Никитин догадывался, что это очень важно и для него. Он обещал взять её. Сита снова притихла. Бурные вспышки оборвались. Зато в глазах любимой он открыл новый, непонятный блеск, ещё больше волновавший его.
И, возвращаясь от хазиначи, он не думал ни о чём, кроме любви.
…Когда за Афанасием захлопнулась калитка, хазиначи Мухаммед обмяк и еле дотащился до тахты. Выслал рабов вон. Сидел с приоткрытым, как у заснувшей рыбы, ртом. Сердце заходилось. Пробивала испарина.
Надо же было всему так сойтись. Похороненные призраки воскресли, тянули к нему мстительные руки. Этот русский… Он плевал в лицо хазиначи, а Мухаммед должен был улыбаться. Молчать и улыбаться. Да. Он испугался. Он был потрясён и испуган, словно уже все знали правду о его жизни и должна была прийти расплата… Карна! Он знал и молчал… Молчал, но знал!..
Мухаммед пошарил рукой по низкому столику, наткнулся на кувшин с холодной водой, налил чашу, стал большими глотками пить. Вода текла по бороде, выплёскивалась на грудь и ноги. Он понял: вся его жизнь, с её благочестивыми помыслами, пожертвованиями, раскаяниями, могла оказаться напрасной.
Надо было немедленно спасать её.
Сита идёт по улице, строго глядя перед собой, придерживая на груди розовое сари из мазхара. Эта парча «серебряная зыбь» — новый подарок Афанасия. Она очень идёт Сите. Мужчины оборачиваются вслед девушке. Бородатый сикх щёлкнул языком. Молодой брамин с пучком волос на выбритой голове разговаривает с женой, а сам косится на незнакомку. Судя по одежде, девушка принадлежит к высшим кастам. Но брамин не знает её.
Сита не глядит ни на сикха, ни на брамина. Взгляды мужчин, конечно, льстят, но и сердят. Никто не имеет права так смотреть на Ситу! Никто, кроме одного человека. При мысли о нём девушке хочется смеяться и бежать вприпрыжку.