…Сначала хазиначи не хотел его принять, но Мустафа просунул в приотворённую рабом дверь ногу и потребовал, чтоб о нём передали. У него очень важное дело.
В конце концов его впустили. Хазиначи даже не встал с тахты, остался сидеть, как сидел, в одних белых штанах, покуривая кальян, небрежно кивнул, не сказал ни слова.
— Пришел проведать тебя, ходжа! — льстиво сказал Мустафа, кланяясь персу.
Мухаммед молчал, поглядывая на гератца, пускал дым.
— Сопутствует ли тебе удача, ходжа? — продолжал воин.— Хорошо ли твоё здоровье, успешны ли дела?
Мустафа не знал, как приступить к делу. Холодный приём не озадачил его, но молчание хазиначи мешало найти повод к разговору.
И вот Мухаммед заговорил:
— Я вижу, удача улыбнулась и тебе. Ты в войске хана Омара?
— Да, почтенный.
— Ты произнёс это как будто с огорчением. Разве хан Омар плохо платит?
— Нет. Но он суннит…
— О! Давно ты стал разбираться в сектах? — Мухаммед насмешливо фыркнул.
Но ответ гератца прозвучал неожиданно серьёзно и загадочно:
— С тех пор как я в Бидаре, ходжа. Здесь это помогает… тем, кто видит.
Хазиначи медленно выпустил клуб дыма, последил за ним.
— Что же ты увидел?
— Многое, ходжа… Многое. Но я очень маленький человек…
Гератец, казалось, брёл ощупью, впотьмах. Он смотрел испытующе, словно ждал поощрения.
— Садись,— пригласил Мухаммед.— Ну, ну, расскажи о себе… Ты шёл сюда… с русским?
От Мустафы не укрылась недоброжелательная усмешка, прозвучавшая в последнем вопросе перса. Видимо, хазиначи и Афанасий не такие уж друзья. Мустафа решил прощупать почву.
— Да. С ним. Только здесь я его не вижу.
— Напрасно… Он ведь разбогател.
О! Это уже было произнесено с раздражением.
— Я знаю. Он продал коня хану Омару,— осторожно заметил гератец.— Хан Омар щедро заплатил.
— Трудно ли платить, имея такой джагир! — буркнул хазиначи.— Не всякий честный шиит имеет десятую долю того, что хан Омар… Впрочем, это твой господин…
— Один господин над нами — аллах! — медленно сказал, глядя в глаза хазиначи, Мустафа.— И правая вера мне дороже гнева и милости хана Омара.— И по той расстановке, с которой Мустафа сказал эту фразу, по интонациям его голоса, по странному взгляду хазиначи понял, что гератец пришёл не просто так.
Мухаммед прищурился:
— Ты говорил, у тебя есть важное дело. Какое это дело?
Гератец быстро оглянулся, потом опустил глаза. Если он ошибётся в хазиначи, его доля окажется незавидной. Но вопрос был поставлен прямо. Надо или ответить, или уйти.
Шёпот Мухаммеда обдал его жаром:
— Что?.. Ты что-нибудь знаешь?
Мустафа поднял голову. Скулы его торчали углами. Хазиначи смотрел жадно.
— Да. Знаю,— шёпотом же ответил Мустафа.
…Проводив Мустафу до дверей, хазиначи возбуждённо потеребил бороду. Мухаммеда как подменили. Выпрямился, походка стала упругой. Приказал рабу, чтоб привели младшую жену Фатьму. Увидел, что угол ковра в чайной комнате загнут,— хлопнул в ладоши, отхлестал по щекам прибежавшего в испуге слугу. Весь дом затих. Впервые за две недели домочадцы почуяли — хозяин здесь. А то всё сидел взаперти, пил в одиночку, курил. Только однажды выбрался с русским купцом показывать ему дворцы и мавзолеи в крепости, знаменитый султанский двор Раи-Махал, где на каждой плитке изразцов, покрывающих стены, золотом были высечены стихи Корана и изречения пророка. Но вернулся хазиначи оттуда ещё более мрачным. Видели — он тревожится, что-то его тяготит…
Фатьма, двенадцатилетняя девочка, худышка в персиковых шальварах, прыгнула к Мухаммеду на колени, изогнулась, закинув руки с крашенными хной ладошками ему на шею.
— Тебя развеселил воин? — прострекотала она и вдруг взвизгнула: с такой болью ущемил хазиначи её грудь. Хазиначи ничего не отвечал. Вопли жены волновали его. Он тяжело задышал. Он снова чувствовал жажду жизни. Он имел право на это! Власть и сила принадлежали ему. Вот как Фатьма. Девчонка Фатьма. Гибкая Фатьма. С её визгом…
Пересекая Декан почти от моря до моря, течёт многоводная, стремительная Кистна, вбирая на пути воды Мальпрабы, Бхимы, Тунгабадры и других рек и речушек, чтобы пробиться сквозь Восточные Гхаты и широко раскинуть свою дельту перед Бенгальским заливом. Дважды в году она бурно разливается, выходя из каменистого ложа и затопляя поля и тростниковые джунгли на берегах. Предчувствуя беду, из тростников поднимаются тучи птиц, бегут кабаньи семейства, угрожающе рыкая на невидимого врага, нехотя убирается тигр. Лишь крокодилы уверенно ведут себя в бушующей стихии. Их глянцевитые, крепкие и сильные, грязно-белые тела лениво движутся по мелководью, подстерегая добычу.