— Нет! — сказал Афанасий.
— Я дам хорошую цену. Очень хорошую.
— Нет.
Спровадив незнакомца, Афанасий засмеялся.
— Почуяли! Ну, теперь набегут!
Базар клокотал. Наехавшие со всех сторон скупщики метались с растерянными, озабоченными лицами. За агаты и сердолики давали уже втрое против цены, за которую Афанасий купил их всего несколько дней назад. Оказалось, воинам запрещено было под страхом казни продавать свою добычу торговцам. Малик-ат-туджар объявил, что купит все камни сам.
«Ну и ловок бескорыстный везир! — подумал Никитин.— Здорово нажиться решил».
Неожиданная удача окрыляла. Никитин решил выждать день, пока рынок истощится, а затем продать излишек камней.
Он вернулся домой в самом бодром расположении духа. В сенцах увидел красный кожаный щит. Хасан улыбался. А в покое, уставив руки в бока, широко ухмылялся Музаффар.
За сладостями, в ожидании плова, туркмен рассказал о походах. Он штурмовал Кельну. Лестницу, по которой лез Музаффар, опрокинули. Страшный удар при падении оглушил туркмена. Его спасло только то, что он упал на чей-то труп. Музаффар очнулся утром в крепостном рву. Штурм был отбит. Он лежал среди тел своих и чужих воинов. На его глазах раненый мусульманин хотел выкарабкаться изо рва. Пущенная со стены стрела уложила беднягу на месте. Музаффар решил прикинуться мёртвым. Мучась жаждой, он пролежал несколько часов под солнцем, уткнувшись лицом в чьи-то окостеневшие ноги. Сколько прошло времени, он уже не сознавал. Дикие крики разбудили его отупевшее сознание. Жуткая картина открылась глазам испуганного Музаффара. Из крепости выпустили пантер. Наверное, зверей нарочно долго не кормили. Теперь дикие кошки метались по рву, раздирая ещё живых воинов. Бежать было бессмысленно. Музаффар подтянул к себе чей-то меч — свой он давно потерял — и стал ждать. Прыгнувший на него зверь встретил острую сталь. Но одного удара оказалось мало. Ободранный когтями раненого хищника Музаффар ещё долго бился с ним, пока оба не упали на землю и не покатились, сплетаясь в один обезумевший рычащий клубок. Последнее, что видел Музаффар, это разинутую розовую пасть, покрытые кровавой пеной клыки и круглые, бешеные глаза пантеры… Второй раз он очнулся уже ночью. Зверь лежал на нём, неподвижный и похолодевший. Кое-как, напрягая последние силы, Музаффар вылез изо рва и ползком, часто подолгу отлеживаясь, пополз к огням мусульманского лагеря.
— Я сам убедился, как ненавидят нас кафиры! — ожесточённо произнес Музаффар.— И я видел, как они вырезали мусульманские деревни, не щадя детей и женщин. Моё сердце стало с той поры каменным. Я не стал ждать, пока заживут раны. Я стал мстить. Я дошёл до Гоа. Там меня ранили, рассекли руку. Теперь она почти зажила. Видишь, я свободно владею ею. Да. Я не щадил себя. Но сегодня я зол не на одних кафиров. Ты слыхал новость?
— Это о камнях?
— Да! Это грабёж! Я хочу продавать свои камни кому пожелаю! За добычу заплачено кровью! А меня тычут носом, как щенка, в следы везира! Это несправедливо! Не продам я камней Махмуду Гавану.
— Не могу давать тебе советы.
— Не продам! И ему самому окажу, что он грабитель.
— Не горячись! — предупредил Никитин.
Но успокоить Музаффара было невозможно. Так и ушёл он, браня Махмуда Гавана.
В тот же день Никитин побывал у Карны. В доме камнереза царила растерянность. Рангу шепотом признался, что в надежде на дешёвые камни они продали почти все свои изделия. Над семьёй нависла беда. Неизвестно, что теперь делать.
— Я выручил бы вас,— подумав, сказал Никитин.— Но я собираюсь скоро уходить.
— Мы вернули бы долг быстро! — пообещал Рангу.
— Как?
— Придётся мне сходить за камнями.
— Далеко?
— В Голконду.
— На султанские копи?.. Но это же запрещено!
— Да, но что же делать? Я буду не первый, кто рискует.
Никитин поскрёб бороду.
— Послушай, а нельзя иначе?
— Ничего. Я проберусь. Я знаю дороги, знаю кое-кого из стражи. Может быть, и тебе пойти?
— Не торопись. Дай-ка подумать… Дай подумать…
Помня рассказы Музаффара, Афанасий как бы невзначай спросил у Карны, верно ли ему оказывали, будто воины раджей вырезают мусульманские деревни, травят раненых зверями.
— Всякая война жестока! — вздохнув, ответил камнерез.— Ты видишь, мы уживаемся с мусульманами, и, если бы султан не преследовал нашу веру, не взимал джизию, у нас не было бы причин для вражды. Но правители Бидара не думают об этом. Они жестоки и получают в ответ жестокость. Я долго раздумывал над этим. Вся беда в разности наших вер. Мудрые брахманы изыскивают пути к единой вере для всех. Когда такая вера будет найдена, не будет страны счастливее нашей.