Махмуд Гаван, великий везир, князь купцов, стоял у решётчатого узкого окна дворцовой библиотеки, смотрел в сад, где меж пальм и цветов, распустив глазчатые хвосты-веера, разгуливали павлины, и слушал прерывистый голос хазиначи Мухаммеда.
Помещение библиотеки — квадратное, отделанное деревом, от полу до потолка чернело, сипело, краснело, желтело кожаными переплётами, белело свитками редчайших рукописей на арабском, китайском, древнееврейском языках.
Свет из узких сводчатых окон, пересекая библиотеку тонкими ровными полосами, зажигал краски ковров, вспыхивал чётким пламенем на углу маленького лакированного столика, высекал искры из обода огромного небесного глобуса.
Махмуд Гаван казался спокойным, но известие о новом заговоре вызвало тяжкое, смутное беспокойство великого везира.
Многого он достиг. Перед ним падали ниц, трепетали, заискивали. Ему завидовали, льстили, угождали. Два десятка придворных поэтов на все лады воспевали его мудрость, могущество, доброту и бесстрашие. Историк Феришта — это удивительное соединение книжных знаний с полной житейской наивностью — запечатлевал для истории каждый шаг правителя. Тысячи воинов ревели от восторга, когда он выезжал перед войсками. Весь мир завидовал ему, а он никогда не чувствовал себя счастливым.
Бывали только минуты забвения — тогда, когда он сочинял газели о природе и женщинах, писал замечания к Аристотелю или, разгорячась, сам водил в бой своих ратников. Но он знал, что это самообман. Он сам был маленьким и ничтожным перед силой аллаха, правящей миром и поступками людей.
Когда он был моложе и глупее, ему казалось, что самое главное в жизни — власть и сила. Сын попавшего в опалу гилянского придворного, умный, смелый, он рвался к ним, надеясь когда-нибудь освободиться наконец от унизительной нищеты и зависимости от каждого титулованного барана, имевшего право распоряжаться тобой и твоей жизнью только потому, что у него было больше денег и связей.
Как ненавидел он, Махмуд Гаван, всесильных сатрапов и их придворных! С каким наслаждением он посворачивал бы шеи тем, перед кем должен был гнуть спину!
Бесконечные унижения выжгли в нём остатки любви к человечеству. Он презирал тех, кто давит, за их бесчеловечность, а тех, кто даёт давить себя,— за покорность.
Он поставил себе целью добиться полной свободы. Дорога к ней вела через дворцы, через лесть, подлость, готовность изменять и убивать. Махмуд Гаван прошёл этот путь у ступеней бидарского трона. Оглядываясь назад, он видел змеиный яд клеветы, хитрые силки интриг, лужи крови… Его тоже могли убить, отравить, оклеветать. Но он действовал во имя власти султана, во имя борьбы с неверными, тогда как его противники при дворе, старая знать, думали только о себе, о своих прежних вольностях. Он вышиб у них почву из-под ног, добившись отмены права наследования в тарафах, превратив вчерашних князьков в простых слуг. Он увеличил число тарафов, поставил во главе новых областей послушных людей, обессилив старую знать окончательно.
Это невиданно укрепило власть султана, и этого ему не прощали до сих пор.
Ехидный голос нашептывал Махмуду Гавану, что он делал всё не столько для султана, сколько для себя. Ведь убрал он с пути и тех владык, которые мешали его личным планам.
Но он гордился клятвой, данной самому себе, что никогда не станет добиваться трона.
Клятва, впрочем, была излишня. Он не мог не понимать опасности внутренних распрей перед лицом внешних врагов. Попытка войти в султанский дворец могла кончиться бесславной гибелью.
Со временем он всерьёз стал сам считать себя защитником ислама, опорой трона, грозой неверных. Он мог удовлетворить любую прихоть, его слово приравнивалось к закону, но он был лишён всего, о чём может мечтать человек: верной дружбы, искренней любви, внутреннего покоя. Вокруг кишели враги. Они искали смерти малик-ат-туджара. И он должен был всё время быть начеку, как пантера в джунглях, как окружённый тигр, как дикий слон, подстерегаемый охотниками.
— …Заговорщиков должен знать и русский купец, о опора трона! — дошли до слуха Махмуда Гавана слова хазиначи.— Тот бесстрашный человек, который выручил меня.
Малик-ат-туджар оторвался от созерцания павлинов и роз, повернул к Мухаммеду узкое седобородое лицо, приподнял коричневые, в мелких складках веки.
— Какой купец?
— Русский, мой повелитель. Которого ты хотел осчастливить беседой.
— Да, помню. Откуда же он знает индусов?
— Он искал камни, о всесильный. Он слышал об Индии сказки. У них говорят, что золото покрывает землю Индии, как песок. И вот он ходил с индусами в Шри-Парвати.