— Где он?
— В Бидаре.
— Хорошо. Я сам увижу его. Иди. Я доволен тобой, Мухаммед. Деньги ты получишь вечером. Иди.
Низко кланяясь, хазиначи попятился к выходу.
Великий везир хлопнул в ладоши. Вошёл его вольноотпущенник, сириец, верный как пес и молчаливый как рыба.
— Пусть мне составят списки всех, кто пришёл или придет в Бидар с юга,— приказал Махмуд Гаван,— из Райчора, Кулури, Алянда. Поставь людей ко дворцам медиков и ханов. Я хочу знать, к кому из них придут индусы.
Вольноотпущенник исчез. В библиотеке стало тихо. Лишь из сада слышались резкие выкрики павлинов.
Махмуд Гаван присел к столику. Ему было душно. Посланец от махараджи раздражал мысли. Его решили сокрушить рукой хана Омара. А тут ещё русский купец… Незачем иноверцам ходить в Индию, незачем узнавать о её богатствах, о её жизни. Асат-хан, конечно, был прав, требуя от христианина принять веру.
По словам Мухаммеда, купец ничего не подозревает,— так пусть он останется здесь, примет ислам. Его не следует выпускать из страны. Слишком многое уже видели его глаза, слишком многое сохраняет его память.
Великий везир знал: в христианских странах бредят Индией. Купцы, ходившие в Венецию и Геную, в Испанию, привозили в халифат слухи о готовящихся христианскими государями походах. Но путь в Индию был христианам неведом. Неизвестна была и страна. Пусть же она и останется неизвестной им, пока вся не собрана под руку одного султана. Ведь русский привезёт христианам и известия о войнах с неверными, о смутах. А умный и хитрый покоритель не преминёт воспользоваться этими смутами, если решит идти в Индию. Так поступали в своё время и мусульманские завоеватели страны. Да, да. Русский останется здесь. Никаких караванов за мехами.
А хан Омар в один ясный день испытает, как входит в тело продажной собаки остриё железного кола. Зелёное знамя пророка поднимется над дворцами Виджаянагара. И когда конница Махмуда Гавана дойдёт до пролива, отделяющего от Индии Цейлон, можно будет повернуть войска на север и восток, разгромить Дели, встать на Ганге, и вот тогда Индия бидарских султанов сама кинет вызов всему миру — от Китая до Испании, и сотни народов поволокутся за ней, как рабы за колесницей победителя!..
Махмуд Гаван улыбнулся, не разжимая тонких, извилистых губ. Он прошёлся по библиотеке, подошёл к столику. На столике лежал лист шелковистой плотной бумаги. Это были незаконченные стихи о соловье. Махмуд Гаван перечитал газель:
Махмуд Гаван опустился на диванчик, взял в руки кисточку. Он завидовал розам. Он умилялся соловью.
Он медленно выводил зарождавшиеся слова. Пришла минута забвения.
В саду резко, некрасиво орали павлины. Он не слышал их.
Отпущенный великим везиром, хазиначи Мухаммед вернулся к себе ликуя. Сам аллах вознаградил его за праведную жизнь, не позволил унизиться до жалкого преследования личных врагов. Нет, хазиначи мстил не Карне, знающему его тайну, но карал врага султана, врага правой веры. В том же, что Карна помогал Бхавло и знал о заговоре, Мухаммед не сомневался.
И разве не благородно поступил хазиначи, выгородив Афанасия? Да, русский невольно оскорбил его, прознав про гибель Раджендры, но разве новый заговор индусов не оправдывает хазиначи, свидетельствуя ещё раз о том, что каждый индус — грязный пёс, лживый враг, которого надо уничтожить?! И не всё ли равно, как уничтожать этих свиней?
Мухаммед был удовлетворён. Ещё со времени возвращения Никитина из Шри-Парвати он успел убедиться в полном неведении Афанасия о причинах приезда Бхавло. Прямодушное согласие Никитина сказать Мухаммеду, когда опять появится индус, решало всё сомнения.
В этот же день хазиначи послал за русским купцом. Ему хотелось повидаться с Афанасием. Трудно было отказаться от удовольствия опять почувствовать себя уверенным и сильнейшим в разговоре с этим путешественником.
Однако хазиначи ждало разочарование. Посланный раб принес весть о том, что русский купец куда-то ушёл и придёт не ранее, чем к сентябрю.
Самое же неприятное было то, что русский ушёл не один, а с сыном Раджендры.
И снова хазиначи охватила тёмная тревога. Опять Афанасий вызвал его раздражение.
— Он готовит себе гибель! — злобно сказал хазиначи.— Свидетель аллах, я больше не стану выручать друга моих врагов! Даже не стал ждать зова Махмуда Гавана! Великий везир не простит пренебрежения к своей милости!