А Никитин в это время был уже далеко от Бидара, прокладывая новый путь на восток, к сказочной алмазной Голконде. Меньше всего думал он о великом везире, о хазиначи Мухаммеде, а если и вспоминал столицу султаната, то лишь затем, чтобы сказать Рангу:
— Побываю в Бидаре только проездом! Теперь уж пойду на родину! Пора!
Он опять испытывал огромный подъём душевных сил. Опять был воплощением энергии и бодрости.
Ехать приходилось окольной дорогой: избегали встреч с мусульманской стражей, подозрительно глядевшей на каждую купеческую повозку, направлявшуюся в сторону копей.
Дорога была плоха. Колёса то прыгали на камнях и корневищах, то еле проворачивались в вязкой грязи. Иной раз путники въезжали в чащобу джунглей, прорубались сквозь цепкие лианы, которые, казалось, смыкались, срастались заново, как только повозка проходила их. Продолжавшиеся дожди поливали щедро. На смену дождям выглядывало жгучее солнце. Оно пекло. Но Никитин лишь посмеивался да шутил. Всё-то ему было нипочём: и грязь, и жара, и тряска.
— Ты очень сильный человек! — с уважением говорил ему Рангу.
Подпрыгивая на жёстком сиденье, Никитин отвечал:
— Эка!.. У нас на Руси… так ли ещё… приходилось!..
Когда путь делался более или менее ровным, Рангу принимался петь.
Он пел Никитину песни пахарей и охотников, пел гимны божествам и свадебные песни.
Никитин с удовольствием слушал его. Здесь, в Индии, как и на Руси, песня всегда была с людьми: в труде и на отдыхе, в радости и в горе. Это делало её особенно близкой, особенно понятной, и часто Афанасий, даже не зная многих слов, почти буквально понимал песню.
— Знаешь, ты единственный не индиец из всех, кого я знаю, который так тепло и участливо относится ко всему нашему,— говорил Рангу.
— Индия — в сердце у меня! — отвечал Афанасий.— Близок мне народ ваш, как свой, и люб не меньше русского. Труженики вы, и мой народ труженик. Много бед переносите от султанов и раджей, и мы терпим от татар да боярства. А живой души ни индиец, ни русский не утратили, души наши крепки и широки — то и радует меня, Рангу! То и радует!
Всё ясно видел он в эти дни. Доберётся до Голконды, накупит алмазов, вернётся в Бидар, найдёт попутчиков до деревни Ситы, повидает любовь свою чужедальнюю, простится, коли стала она чужой женой, и тронется к морю, двинется на Русь.
В джунглях расцветали орхидеи. Он срывал яркие ароматные цветы, вдыхал их запах — непривычный и сладковатый, и ему хотелось объяснить Рангу, как пахнет ромашка, как благоухает ландыш.
Качая головой, смотрел он, как пашут сельские люди.
— Не сдабриваете вы землю! — укорял он Рангу.— Вашей бы земле да навозцу — расщедрилась бы матушка!
Но Рангу смеялся.
— Навоз нужен на топливо! Им лечат, им дома обмазывают! — отвечал он.— Как можно его в землю зарывать! Что ты!
На полях была вода, вода, вода. Возле каждой хижины в деревне тянулись грядки с бледными ростками риса. Придёт срок, их пересадят в поля. Каждый саженец бережно выкопают, перенесут, посадят на новом месте. Потом примутся за ячмень, за пшеницу. А там — овощи. А там — первый урожай, и сборщики налогов, ростовщики, заимодавцы…
Попадётся на пути маленький городок — глинобитное, мокрое скопище домиков, минарет, развалившиеся, размытые глиняные городские стены с равнодушной стражей, заедет возок в полуголодную деревушку, окружённую джунглями, из которых на рассвете приходят к водопою дикие слоны, а Никитин и Рангу бредут с холма на холм за волами, беседуют, жуют бетель — Афанасию хорошо. Чувствует себя как у друзей. Это не Персия, где на дорогах грабителей больше, чем купцов. Это Индия, где вековечные обычаи непоколебимы, где убийство и воровство — страшный грех, и хозяин дома лучше умрёт с голоду, чем откажет путнику в еде.
Дорога немноголюдна. Встретится факир с пудовым камнем, привешенным к шее на железных цепях: йог бредёт, пока не кончились дожди и можно ступать по земле, не рискуя даже нечаянно раздавить какое-нибудь живое существо; встретится маленький караван — два-три ослика, верблюд и пяток усталых мужчин, приветливых и спокойных; нагонишь бродячих фокусников — неунывающих скитальцев по миру — вот и всё.
Йог пройдёт, глядя сквозь тебя, как сквозь стекло; караванщики предупредят — за следующим холмом смыло мостик через ручей, брод слева; фокусники до следующей деревни идут рядом. Их обезьяны прыгают тут же на цепочках. Фокусники любопытствуют — кто Афанасий, предлагают ему учёных зверушек, помогают вытаскивать увязающую повозку.