— …Они указывали, кого взять. Их слушали.
— Почтенные люди. Они охраняли трон.
— Слушай, хан. Когда-то я спас хазиначи жизнь, а он выручил меня в Джунаре.
— Мы знаем.
— Это грязный, лживый человек. Он несправедливо обвинил Карну. Свёл с ним старые счёты.
— Почему же несправедливо, если даже допустить, что старые счёты были?
— Вот почему. Не мог Карна замышлять что-то против султана, если он не мстил много лет даже хазиначи Мухаммеду.
— Не мстил?
— Хазиначи погубил его сына…
Никитин рассказал Фарат-хану всё, что слышал о Раджендре и хазиначи Мухаммеде, о своём невольном предательстве, о слухах, ходящих по Бидару.
— Теперь я понимаю, почему хазиначи так смешался, когда я помянул ему о Карне,— зло сказал Никитин.— Все партии в шахматы мне проиграл, а промолчал. Нечиста у него совесть!
— Но твои свидетельства — косвенные… Прямых улик нет! — осторожно ответил тарафдар.— Нельзя обвинять человека на основании догадок и слухов.
— Я найду доказательства. Но ты увидишь — он объявит врагом трона и меня.
Фарат-хан улыбнулся:
— Ему могут поверить… Не так давно он защищал тебя перед Махмудом Гаваном, говорил, что ты мало знаком с индусами, замешанными в заговоре.
— Не нужна такая защита!
— Однако чем её объяснить? Это противоречит рассказанному тобой о хазиначи. Оказывается, он бывает и справедлив, и честен, и подл, и грязен. Как соединить это в одном?
— Без расчёта ничего такой человек не сделает. Может, спасал меня, чтоб на Русь попасть?
Фарат-хан опустил глаза, потрогал перстень на левой руке и спокойно ответил:
— Вряд ли. Он знает, что каравана на Русь не будет. Великий везир султаната Махмуд Гаван, чьей милостью ты пренебрёг, решил, что тебе не нужно больше уезжать из Бидара. Котвал города, кстати, уже дал распоряжение страже никуда не выпускать тебя. Великий везир считает, что ты сможешь ездить по стране и тогда, когда примешь веру пророка.
И, видя, что Афанасий молчит, Фарат-хан, выдержав паузу, добавил:
— Советую тебе поспешить.
Никитин наклонил голову:
— Я решу. А теперь помоги хоть в одном, хан. Хочу я узнать, где жена внука Карны. Уж она-то ни в чём не повинна. И ребёнок у неё…
— Обещаю узнать… А ты, кажется, спокойно отнёсся к решению Махмуда Гавана? Или ты уже сам пришёл к выводу, что твоё христианство — заблуждение?
— Может быть…— уклонился от ответа Никитин.— Твой слуга, хан. Разреши покинуть тебя.
— Иди! — величаво разрешил Фарат-хан.
Если бы Никитин, уходя, обернулся, он заметил бы, что тарафдар смотрит ему вслед с недоумением. Ему было от чего недоумевать. Русский купец держит себя как равный, не боится обвинять влиятельных людей, просить за индусов… и у кого? У одного из самых знатных вельмож султаната.
В конце концов Фарат-хан нашёл, что это даже забавно, и беззвучно засмеялся.
Но Афанасий не видел ни его удивления, ни его улыбки. Он уже выходил из сада.
Негры-носильщики опять опустили перед ним паланкин, стража окружила носилки, и шествие тронулось.
У самых ворот крепости, однако, замешкались. Какие-то всадники громко бранились со стражей.
— Свинья! — услышал Никитин грубый голос.— Я — эмир делийского султана! Ты поплатишься за дерзкие речи! Пропусти сейчас же!
Никитин выглянул из паланкина. Всадник в богатом военном уборе ругал стражника, положив руку на рукоять сабли.
Стражник равнодушно упирался в грудь коня своего оскорбителя пикой.
— Здесь один султан — солнце вселенной великий Мухаммед! — бубнил стражник.— Стой! Сейчас придёт мой начальник.
Откинувшись в глубь паланкина, Афанасий задёрнул шёлковую занавеску. Какое ему дело до эмиров и стражи! Похоже, он ничем теперь не поможет Рангу. Он сам стал пленником в этом проклятом городе!
Негры ступали легко, ровно, паланкин еле покачивало. Наступала ночь.
Никитин отчаивался не зря. Слово Махмуда Гавана в Бпдарском султанате было законом. Серьёзная угроза нависла над русским путешественником.
А на следующий день Афанасий подлил масла в огонь. От хазиначи Мухаммеда к нему пришёл раб, но Афанасий отказался идти к персу и даже не стал выдумывать никаких отговорок.
Хасан был в ужасе. А Никитин испытал чувство злой радости и особенно глубокого удовлетворения. Он понимал — этот поступок может дорого обойтись ему, но, даже поостыв, не стал жалеть о нём. Он поступил так, как велело сердце, и значит — правильно. Конечно, хазиначи поймёт, почему он не пришёл, но если он вздумает мстить, Афанасий постоит за себя. Придётся — и саблю возьмёт.