Индусов поставили между отрядами наёмной пехоты, впереди всех. Где-то за спинами расходились по местам другие войска.
Рангу смотрел вперёд, на лагерь противника. Там тоже строились. Взошедшее солнце слепило, но видно было, как растекается вражеская конница, как колышутся серые туши слонов.
Потом запели трубы, забухали барабаны, и войска султана двинулись вперёд.
Прямо на отряд Рангу легко шли стрелки из луков, в промежутках между их отрядами грозными колоннами приближались слоны.
Стрелы полетели издалека. Они сыпались и сыпались, сражая беззащитных, и Рангу невольно пригибался при их свисте.
Это было страшно и глупо: стоять и ждать, пока тебя убьют. И Рангу не выдержал. Он поступил разумно: бросился вперёд, чтобы дать работу копью и ножу. За ним рванулись другие индусы. Им удалось сойтись со стрелками, и с этой минуты Рангу уже ничего не видел и не слышал, кроме ближайших друзей и врагов.
Рангу не увидел, как при первом же могучем ударе слонов султанской армии дрогнули ряды наёмных войск раджи — этой его надежды, совсем не собиравшихся жертвовать своими жизнями.
Он не увидел, как спешно стала втягиваться в ворота конница раджи, как повернули погонщики слонов, побежала в город наёмная пехота.
Рангу дрался. Он разил копьём, пока оно не застряло в чьём-то щите, бил ножом. Он мстил. Он был воином. Но бой кончился за каких-нибудь полчаса. Сопротивлялись лишь отдельные отряды.
Удар копьём свалил Рангу… Всё померкло. Но и мёртвый он крепко сжимал в кулаке комок земли, той земли, которая принадлежала ему, а не раджам и султанам, и которую он и мёртвый не хотел отдавать…
Афанасию не суждено было узнать об этом. Каждый час всё больше и больше отдалял его от Кулури и от Бидара. Начинался Конкан.
И однажды Никитин узнал, что до деревни Ситы остался всего лишь день пути. Он увидел похожий на двугорбого верблюда холм с пальмовой рощей на вершине. Сита рассказывала, что девочкой часто бегала туда за финиками. Узнал видневшийся в туманной дымке рассвета храм богини Лакшми. Туда Сита дважды ходила с отцом. Храм скорее угадывался, чем был виден, но Афанасию казалось, что он различает гигантские базальтовые колонны с загадочными письменами, о которых говорила его любимая.
Он встал в повозке во весь рост, держась за плечо Хасана. Стоять было неудобно, качало. Ему уже видны были прижавшиеся к зелёным джунглям хижины и люди возле них. Ему показалось, что он видит Ситу. Не в силах больше выносить медленного шага быков, он спрыгнул на землю и размашисто зашагал к деревушке. Вскоре он мог определить, что ближайший дом крыт камышом, и мог пересчитать колья в его изгороди. У изгороди, опираясь на мотыгу, горбился старый индус, глядевший в сторону Афанасия.
Подойдя ближе, Никитин сложил руки лодочкой и приветствовал старика:
— Добрый день, отец!
Старик уронил мотыгу. На его лице был написан испуг. Сложенные в приветствии руки дрожали.
Никитин улыбался, показывая, что он друг, что бояться его нечего, но индус по-прежнему смотрел на него с ужасом.
— Отец, где хижина Ону, сына Дханджи? — спросил Никитин.
Индус медленно показал рукой в даль улочки.
— Там… возле белого камня…— выговорил он.
Афанасий поклонился старцу и вошёл в деревню.
Девушка, нёсшая на плече кувшин, подняла на него улыбчивые глаза и вдруг вскрикнула. Выроненный сосуд разлетелся на черепки, обдав ноги Афанасия водой.
Из-за невысокого плетня показалась чья-то голова.
Беседовавшие вдали мужчины оборвали разговор и повернулись к пришельцу.
Кто-то громко крикнул: «Жена, жена!..» — и всё стихло. Недоумевая, Никитин приблизился к хижине, возле которой лежал большой белый камень.
Покосившийся тростниковый плетень окружал жилище Ситы. Связанная из тростника дверца валялась на земле. Тропинка к хижине бежала между грядок с чахлой зеленью. Никитин в нерешительности остановился у завешенного ветхой тканью входа. Но никто не выходил, и тогда он, волнуясь, тихо позвал:
— Сита!..
Серая занавеска колыхнулась, приподнятая тёмной старческой рукой. Потом показался старик, в котором Никитин сразу признал отца Ситы.
Ону был изможден. Редкая седая борода прямыми космами падала на его плоскую грудь. Глаза старца слезились.
— Здравствуй, отец! — произнес Никитин.— Да хранят боги твой очаг, Ону!
Старик неподвижно стоял перед ним, не отвечая. Потом сложил руки, поклонился и, с трудом распрямив спину, спросил: