— Кто ты?.. Откуда знаешь моё имя?
По напряжённому взгляду Афанасий понял, что Ону обо всём уже догадался и ждёт лишь подтверждения своей догадки.
Он не стал томить старика.
— Я знал твою дочь в Бидаре,— ответил он.— Моё имя Афанасий. Не говорила ли она обо мне?..
— Говорила…— тихо сказал старик.— Да… Говорила…
Он жадно вглядывался теперь в Никитина, теребя рукой набедренную повязку. Казалось, он колеблется, не зная, как поступить.
Наконец он решился.
— Войди в дом! — сказал Ону.— Отдохни у моего очага…
Из-за плетня выглядывали любопытные мужские и женские лица. Когда Афанасий оглянулся, лица скрылись.
— Благодарю тебя,— поклонился Никитин.
Старик приподнял занавеску над входом.
Сквозь дымовое отверстие сверху падал столб пыльного света. Посредине хижины виднелась большая яма. Здесь, как знал Никитин, оставляют бродить тари. Слева от входа стояли кувшины и горшки. Огибая хижину, шли соломенные ложа, кое-как прикрытые грубыми тканями.
И по тому, как сбиты были эти ткани, по тому, в каком беспорядке стояли горшки, Никитин сразу понял, что Ситы здесь нет уже давно… Что-то мешало ему прямо спросить, где она. Сидя на корточках против Афанасия, Ону тихо сказал:
— Она ушла…
Никитин не сразу понял Опу и даже оглянулся на вход, словно ожидал увидеть входящую Ситу.
Старик уловил его движение.
— Она ушла к богам! — робко объяснил он. Глаза старика глядели умоляюще, словно он страшился гнева приезжего.
Вдруг Никитин понял. Грудь его сдавило, подбородок невольно дрогнул. Он медленно поднял руку к горлу, растягивая ворот, железным обручем сдавивший шею. Он глядел на Ону, не видя его. Попытался что-то спросить, но голос пропал.
И из очень дальней дали, из звенящей пустоты еле различимо дошли до него слова отца Ситы:
— Она не хотела свадьбы… Она не любила Пателя… Но ведь он был её жених… И я не верил, что кто-то придёт за ней… А она верила… И когда брамин Рам Прашад совершил обряд перехода невесты в дом жениха, она куда-то исчезла… Её нашли у дерева священной кобры, уже ушедшую к богам…
Никитин вышел из хижины. Ослепительный день сиял над древней индийской землей. Глубокая синева разливалась у подножий дальних холмов, в длинных тенях пальм и тисов. На грядках по пыльной ботве деловито сновали красные индийские муравьи. Он всё увидел и ничего не разглядел. Неуверенно ступая, он зашагал к встревоженному Хасану.
— Что? Что? — спросил Хасан.
Никитин остановился, посмотрел на товарища, лицо его исказилось. Сгорбившийся, спотыкающийся, он кое-как добрёл до повозки. Но здесь внезапно остановился, обернулся и, найдя глазами Ону, спросил:
— Где?..
На том месте сжигала покойников вся деревня, и земля здесь была покрыта пеплом и несгоревшими головешками.
Никитин долго сидел здесь один, следя, как ветер шевелит сизый прах. Казалось, он застыл. Взор его был неподвижен.
Потом он провёл рукавом по глазам и поднялся. Хасан видел, как русский низко поклонился выжженной земле, и, резко повернувшись, быстро пошёл к нему.
На заре того же дня Махмуд Гаван сидел на коне, положив левую руку с поводьями на высокую луку седла. Гонцы и стража в безмолвии стояли поодаль.
Великий везир хмуро оглядывал расположение войск: бесчисленные шатры, кольцом опоясавшие ненавистный город, привязанных к колышкам слонов, табуны коней, костры, костры, тысячи человечков, муравьями ползающих вдали.
Ветер дул с запада. Над Тунгабадрой плыли первые тучи. Скоро должны были начаться дожди. Станет совсем плохо с продовольствием. Индусы в тылу уничтожают посевы. Из Бидара дошли слухи о недовольстве султана, о происках врагов.
Русский купец бежал. Проглядели. Теперь об Индии узнают в христианском мире. Не придётся ли тогда ещё вести войны и с христианами? Враги малик-ат-туджара поставят ему в вину и этого купца. Голову ему отрубить надо было! Если попадётся — так и сделают. Фарат-хан послал гонцов оповестить все порты… Должен искупить свой промах. Костры, костры, костры… Жалкие твари ползают меж шатров. Эти гадины уже шипят, уже недовольны затянувшейся войной. Они ещё смеют думать и выражать чувства! Махмуд Гаван дёрнул повод. Жеребец вскинул голову, боком вынес везира вперёд.
— Готовить приступ! — приказал Махмуд Гаван.— Сегодня в ночь!
Он ударил жеребца плетью и поскакал к войскам, разряжая тягостное настроение. Виджаянагар должен пасть! Должен! Это одно могло исправить все беды.
Свита молча скакала за малик-ат-туджаром. Все робели. В плохом настроении везир был жесток и скор на расправу даже за малейшую провинность…