Медленно ползли к стенам города тараны, выдвигались к воротам пушки. В полной темноте ратники тащили лестницы, крючья, верёвки. Двигались слоны, накапливалась конница, готовая рвануться в первые разбитые ворота.
Великий везир одиноко сидел в шатре, ждал… Наконец прискакал гонец: войска у стен.
Малик-ат-туджар вышел в ночную темень. Его ухо уловило дыхание армии. Сотни тысяч ждали его слова. Он почувствовал себя могучим и сильным, как прежде, как бывало.
— Вперёд! — внятно, властно сказал он.
Но пока его приказ дошёл до пушкарей, прошло несколько томительных минут. И он — чего не было раньше — вдруг испугался. Ему показалось, что его слова упали в темень без толку, что они бессильны…
Пушки ударили вразнобой. И тотчас ночь огласил дикий рёв наступающих. Стены крепости выступили из мрака, озарённые факелами. Пушки ударили ещё, ещё, ещё…
Где-то там, в ночи, рычали, хрипели, вспарывали животы саблями, протыкали пиками, где-то там катились головы, хлестала горячая кровь, где-то там трещали и рушились осадные лестницы, разбивались в лепёшку упавшие со стен, распластывались раздавленные слонами. Махмуд Гаван облизал пересохшие губы. Он почувствовал, как с плеч свалилась стопудовая тяжесть, и; свободно вздохнул. Его слова дошли.
…Войска бились до рассвета. Они ворвались за первую и вторую стены. Но оставалось ещё пять. Ещё пять!.. Пехота отошла последней. Город опять не был взят. Однако везир не гневался. К удивлению эмиров, ханов и медиков, малик-ат-туджар утром был весел. Он пошутил с поваром, со вкусом поел. Потом созвал военачальников. Щурясь, оглядел их и приказал готовить новый приступ. Идти в Бидар он не мог. Столица пугала его теперь больше армий раджи.
Дождь налетает и проносится. С широких листьев пальм, взбудораженных обезьяньей стаей, скатываются последние водяные капли. Гортанно кричит попугай. Что-то трещит в бамбуковой заросли справа. Погонщики начинают орать и щелкать бичами, пугают дикого обитателя джунглей.
В ушах до сих пор стоит тоскливая песня голкондских копей:
Рождаются алмазы тут, Где наши слёзы упадут. О-о-о-о! А-а! О-о-о!
Её бессловесный припев, как стон. Но всё позади: и Голконда, и Бидар, и деревушка Ситы. Всё позади…
Заросшая дорога через джунгли и горы ведёт к Дабулу — морскому порту.
Деревни редки. Иногда приходится рубить бамбук и лианы, затянувшие дорогу. Оружие всё время наготове.
Джунгли! По ночам возле лагеря тявкают шакалы, за огненным кольцом костров подозрительно шуршат кусты.
Повозка движется вперёд от ночлега к ночлегу. Пересекли реку Сингу, потом Бхиму… На реках полно уток, лебедей, куличков. Видно, зимуют здесь, в тёплом краю. По одному из притоков Бхимы путники углубляются в горы. Идут вдоль берега навстречу стремительной воде, вспугивая фазанов, диких павлинов, цапель, журавлей, колпиков. В небе, над скалами, парят орлы. В воздухе ожившими цветами трепещут огромные бабочки, яркие, мохнатые.
По вечерам невыносимо кусают москиты. От них никуда нельзя скрыться. Они проникают под одежду и жгут тело раскаленными угольками. Не помогает и дым. Шкуры быков кровоточат, лица людей распухли.
Дни складываются в недели, недели в месяц. Но вот повеяло морской влагой, замелькали метёлки пальм. Перевал! Остаётся спуск к морю.
— Через три дня будем в Дабуле! — сказали погонщики.
Афанасий привык не бояться змей, не страшился дикого рычания горных львов. Он готов был ещё месяц идти по камням, прорубаться сквозь бамбуки, рисковать встречей с тиграми.
Но Никитин беспокоился, спускаясь к Дабулу. Вдруг там знают о его бегстве? Опасность придала ему новые силы. Всю дорогу от деревни Ситы до Дабула Хасан с тревогой посматривал на мрачного Никитина. Его пугало равнодушие, с которым русский относился ко всему вокруг. Но теперь, перед Дабулом, Никитин стал по-прежнему деятелен, на одном из привалов перевязал вьюки и сундучок, который они везли от самого Кулури, перебрал шелка, переложил книги. Вздох облегчения вырвался у наблюдавшего за ним Хасана. Русский ожил!
Дабул, самый южный порт султаната, оказался небольшим прибрежным городком. С гор видны были спящие в заливе дабы.
Окружённый рисовыми полями, буйными рощами, Дабул нежился на морском берегу, как ленивый мальчишка, удравший от старших.
Афанасий обратил внимание на то, как чист лес по склонам сбегающих к городу гор.
— А! — усмехнулся погонщик.— Его чистят весенние ливни. Это горе. Вода иногда сносит целые деревни, не только сучья и листву.