Видя, что Никитин поправляется, отец Алексей завёл речь об Индии.
Афанасий ошеломил его рассказами о чужих верах, о слонах и обезьянах, о пышности султанского двора, о нравах индийцев.
Книги отца Алексея озадачили. Поп решился потрогать их руками, но творил в этот миг молитву.
— Лучше, сыне, сжечь сие! — посоветовал он.— Соблазн великий для нетвёрдых в вере… Едина книга — Библия. А это — зелье!
Афанасий книги спрятал, чтоб не тревожить старика.
Ему становилось всё лучше и лучше. Он уже выходил ненадолго подышать воздухом.
«Скоро пойду!» — думал он, вдыхая свежесть зимних дней, поглядывая на сиротливые киевские улочки, где совсем не видно было люда. Разве только проплывёт с водой баба, проберется вдоль плетня пуганый мужик или проскачет в соболях и алых сукнах кичливый польский пан.
В семье деда Лёвки он жил как родной. Мужа молодки, сына Лёвки, год назад угнали татары, старик всё печаловался, взглядывал иногда на Никитина с какой-то затаённой думкой.
Дел у Никитина не было. Он то помогал по хозяйству, то играл с ребятишками, то лежал, вспоминая прожитое и виденное.
От большой обиды на жизнь, на неправду ушёл он в поиски счастья. Ушёл так далеко, как никто. Но и в Индии людская жизнь на горе стоит, бедой утирается. Везде богатые и сильные народ давят, как бояре на Руси. Нет счастья в чужой земле. И куда ни уйди — краше родной земли нет, хоть и за морем хорошие простые люди есть. Русь, Русь! Устроишься ли ты так, чтобы радостно человеку дышалось?
— Отец Алексей! — сказал он как-то попику.— Читал я ныне старые тетради и замыслил хожение своё описать. Благослови.
— С богом, сыне! — ответил попик.— Напиши, коли бог тебя умудрил, про аспидов басурманских расскажи, как в темноте грязнут. Сие церковь одобрит.
И Никитин засел за тетради. Вытащил старые записки, разложил перед собой карту… Так много надо было сказать людям. Сказать правду. И о далёкой стране, и о себе.
Из глубины памяти выплыло ясное августовское утро, сонное лицо Иванки Лаптева, суетливый Кашин, жёны Крылова и Ильи, плеск Волги.
Он обмакнул перо в чернильницу и вывел: «Сиё написах яз грешное своё хожение за три моря… А пошёл я от дома святого спаса на низ Волгою…»
Писал не торопясь, перечитывал, вычёркивал ненужные подробности. Улыбался. Стискивал зубы; заново переживал всё.
— Слышь-ко,— сказал как-то дед Левко своему постояльцу,— вот оздоровел ты, окреп, уйдёшь теперь?
— Уйду.
— А то оставайся, а? — неуверенно предложил Левко.— Уж сына я не дождусь, видно, а тут тебе и дом и баба…
— Спасибо, деду! — серьёзно ответил Никитин, поняв стариковскую боль.— На добром слове спасибо. Но не обидься, а уйду. Надо.
— Христос с тобой! — вздохнул Левко.— Тебе видней… Бабу жалко. И ты один. Вот, думал…
В сенцах громыхнуло ведро, оба умолкли. Сноха вошла пунцовая, с опущенными глазами. Стала без нужды переставлять горшки. Сынишка заныл. Она подхватила его на руки, стала утешать.
— Вот батька придёт, он тебе задаст! — сказала сноха, и в голосе её прозвучал тоскливый вызов.
Дня за три до отъезда Никитин зашёл в церковку к Алексею, внёс дар — золотой венец с тремя рубинами и жемчугом.
Отец Алексей от такого богатства сомлел.
— С кем идёшь-то? — спросил он наконец.
— Подвернулись двое из Орши. С ними лажусь.
— Ну, помогай бог. Помогай бог.
Видно, слух о богатом даре заезжего купца прошёл по всему Киеву. Оршинские купцы, которым Никитин ничего не рассказывал, и те вдруг узнали, что он из Индии.
Возле дома Никитин подметил два раза католического монаха. Первый раз монах был один, второй раз с каким-то усатым молодцом. Они смотрели на Афанасия…
Что-то подсказало Никитину — это неспроста, и он не ошибся.
На рассвете второго дня после посещения Афанасием церкви Пречистой девы в дверь мазанки деда Левки забарабанили сильные кулаки. Приподнявшись на локте, Афанасий смотрел со своей лавки на вошедших. По одежде узнал — иноземцы. Насторожился. Вошедший первым бритобородый и пухлощёкий мужик, не то монах, не то купец, угодливо улыбался, низко кланялся Афанасию, которого кое-как разглядел в полутьме пропахшей овчинами мазанки.
— Имею ли я счастье и честь видеть сеньора Никитина? — на ломаном языке, сладчайшим голосом спросил бритобородый.
— Я Никитин,— ответил Афанасий.— Пошто пришли?