Но папского посла больше интересовало другое. Его привлекали индийские султанаты и княжества, он хотел знать об их армиях.
— А! — догадался Никитин.— Что не ответить? Хоть и много там вер и султаны разные, а все живут дружно. И армии у всех огромны. Пищалями и пушками вооружены… Да и слоны пушек стоят. Их ничто не берёт. Даже ядра.
Подметив на лице нунция растерянность, Афанасий удовлетворённо улыбнулся. Они говорили ещё долго, но Афанасий на многие вопросы посла отвечал туманно, о пути в Индию умолчал, сказав, что сам-то найдёт, а как другим объяснить — не знает. Ничего не записал, карт не везёт.
— Теперь ты вернёшься на Русь? — полюбопытствовал нунций.
— Конечно.
— Ждёшь ли ты наград?
— За что? Слава богу, буду на родине — какой ещё награды желать?
— Но всё же! — поднял перст нунций.— Человек твоих знаний заслужил награды и почести.
— Ну, мне лишь бы грехи замолить да с долгами старыми расплатиться! — усмехнулся Никитин.
Нунций испытующе вгляделся в лицо русского путешественника.
— Сын мой! — тихо и торжественно произнес нунций.— Сын мой, я звал тебя не случайно и не из праздного любопытства. Встреча наша — верю в это! — уготована самим господом, пекущимся о судьбе многих грешных рабов своих. Вижу в тебе мужа умного и смелого, коего ждет венец славы на путях служения Христу. Слушай меня внимательно, сын мой. Что твоя родина сейчас? Она страдает от татар, обессилена ими, еле дышит. Ей не по плечу великая миссия распространения учения нашей церкви. В ту же пору многие государи и короли европейские — испанский король, португальский, государи Франции и Англии, хотя последние и грязнут ныне в ересях,— уже многое сделали для утверждения правой веры в мире сём. Его святейшество папа денно и нощно скорбит о всех чадах своих, блуждающих во мраке язычества и мусульманства. Он будет обрадован, когда я расскажу ему о смелом христианине, проникшем в мир, чуждый нам. И я знаю, его святейшество обласкал бы человека, открывшего Индию. Великие почести и большие богатства были бы дарованы тебе, путешественник. Как знать — может быть, его святейшество соизволил бы поставить тебя во главе легионов христиан, которых ты, знающий дорогу, повёл бы в Индию, чтобы словом и мечом утвердить там нашу веру… Но что с тобой?
Нунций испуганно приподнялся в кресле.
— Плохо, отче…— еле выговорил Никитин.— Лихорадка… индийская. Сейчас начнет трясти… Вели дать воды, и на покой бы мне, потом договорим. Заманчиво говоришь… Прости.
Афанасия трясло. Нунций позвонил в серебряный колокольчик, велел принести воды, приготовить русскому постель.
— Нет, домой, там вещи… боюсь…— твердил Никитин. И нунций, подумав, велел отвезти русского в его мазанку.
— Я буду узнавать о твоём здоровье! — участливо сказал он на прощанье.— Проси чего хочешь, мы всё достанем для тебя.
— Спасибо! — с трудом разлепив губы, сказал Никитин…
Перепуганный дед Левко укрывал больного овчинами, причитал и оторопел, увидев, что Никитин, едва за посольскими людьми закрылась дверь, вскочил на ноги.
— Тихо! — сказал Афанасий.— Тихо, дед… Здоров я. Просто в гнездо змеиное попал. Спасаться надо… Никого не пускай ко мне. И готовь коня…
Скоро стемнело. Дед Левко помог приладить вьюки, перекрестил Афанасия. Сноха выла, и дед хмурился. Никитин уезжал с тяжёлым сердцем. На прощанье оставил деду два камня и пять жемчужин. Настоял, чтоб приняли.
Он вложил ногу в стремя, вскочил на коня.
— Счастливо!
— С богом, родимый!
Вьючная лошадь шла в поводу.
Ничего не подозревавшая стража у ворот Киева выпустила Никитина. Видно, думали — недалеко собрался. Ведь один никто в далёкий путь не пойдёт. Никитин гнал коня не оглядываясь. «Ух, чёртов поп! — думалось ему.— Вон куда метнул! Ну нет, не затем я в Индию ходил, чтобы вашим ратникам путь туда казать! Нет, шалишь».
Кончался январь. Из степи уже выглядывал февраль — путаник, затейник. Надо было спешить. Никитин настойчиво погонял и погонял коня. Он спешил на Русь!
На следующий день киевские люди видели: волокли по улицам деда Левку и его сноху, били, ругали на глазах у всех. Тащили зачем-то несчастных в монастырь. А потом видели другое: из Киева по всем трём дорогам на север поскакали оружные всадники. Какие, зачем — никто не знал. Только видно было — всадники очень спешили, словно гнались за кем-то, кого непременно должны были догнать.
Эпилог
Минуло три года. Шла зима тысяча четыреста семьдесят пятого года. Лютые морозы раскалывали в садах Московского Кремля столетние вязы, выписывали на цветной слюде дворцовых окошечек затейные узоры. Снег лежал сухой, скрипучий. Из труб валил плотный дым. У дьяков посольского приказа по утрам, пока не растопились печи, мёрзли руки. Дьяки дышали на пальцы, поругивались. В приказе была спешка. Готовили великому князю Ивану Васильевичу летописный список. Начинали затемно и кончали затемно. После трапез велено было мыть персты, чтобы не насажать, упаси бог, жирных пятен на бумагу. Виноватых не щадили.