— Смотри! Скот гонят! — показал бронник.— Да спешат-то!
По-над берегом, верно, гнали прочь от деревни, в сторону монастыря, скот. Маленькие издали человечки на конях метались вокруг скотины, заезжая слева и справа, размахивали руками, видно, били плетями. Человечков было много.
— Чудно! — протянул Копылов.— Что ж они дома-то не спасают?
— Да, чего-то тут не так,— согласился Никитин.— Ведь я знаю — в Княтине дворов десять, стало быть, вокруг скота — почти вся деревня… А ну-ка, Серёга, убирай парус. Надо узнать…
— Пристать хочешь? — напугался Микешин.— Зачем? Проскочить бы скорей.
— Куда проскочить? — нахмурился Никитин.— А если верно татары набрели? Тогда в Тверь надо весть посылать…
— Сам говоришь, татарам неоткуда…
— Ну, там увидим.
Копылов быстро свернул парус, взялись за вёсла. Никитин велел держать правей, под берег, чтоб не заметили с бугра, и пристать на песчаной отмельке.
От толчка проснулся Иван Лаптев, протирая глаза, старался понять, в чём дело. Никитин скинул кафтан и сапоги, засучил порты.
— Собирайся, Серёга, сходим выведаем…— Он обвёл взглядом остающихся.— Ты, Илья, за меня будь. В случае чего отчаливай, гони на тот берег, мы переплывём.
Они с Копыловым слезли в тёплую светлую воду и, высоко поднимая ноги, чтобы не брызгать, побрели к берегу.
Уже выходя на траву, Никитин услышал сзади плеск. За ними шёл Иван Лаптев.
— Ты зачем? — спросил Никитин.
— А что ж сидеть-то? — виновато улыбаясь, отозвался Иван и остановился, поддерживая порты.— Чай, я не маленький, дядя Афанасий. Возьми!
— Да возьми ты его! — махнул рукой Серега Копылов.— Вишь, храбрость его одолела!
Иван залился краской до корней белокурых волос.
— Ну, иди…— усмехнулся Никитин.— Только вперёд не лезь.
И они осторожно, оглядываясь по сторонам, стали подыматься по крутому срезу берега.
Взобравшись наверх, увидели горящую деревню. Стропила крайней избы, изъеденные жаром, рухнули у них на глазах, взметнув столб искр и дыма. Ещё дальше пылали другие дома. Слышались женские вопли, плач ребятишек, крики мужчин.
Первый, кого они увидели, был мужик, лежавший неподалеку от избы с рухнувшими стропилами. По левому боку мужика, пропитав рубаху, расползалось пятно крови. В крови была и трава. Над мужиком, в отчаянии держась за виски, сидела девочка. Она покачивалась и выла высоким голосом на одной жуткой ноте. Завидев купцов, девочка оборвала вой и боком, словно птица с перебитым крылом, поползла в канаву.
— Неладно здесь! — с тревогой сказал Копылов.
— Эй, девка! — окликнул Афанасий.— Что у вас?
Девочка лежала ничком, прикрыв руками голову.
Копылов приложил ухо к груди лежавшего мужика, встал, перекрестился:
— Преставился…
Купцы пошли дальше, держась в стороне от пожара, к замеченной кучке мужиков и баб.
— Да что у вас тут? — громко крикнул Никитин, ещё не доходя до людей.— Что стряслось-то?
Княтинцы молча, словно не понимая, откуда взялись эти трое босоногих людей, смотрели на них.
Когда поровшие отошли, Анисья с трудом поднялась, оправила подол и, сдирая с глаз мутные слезы боли, бесчестия и бессильной ярости, поискала взором Ванятку. Она увидела его на краю канавы, исходящего криком. Подхватив ребёнка, поглаживая его судорожно дёргавшуюся головку, Анисья тупо застыла на месте. Неподалеку от неё пороли Фёдора. Избитая, еле двигающая ногами, она, почти не сознавая происходящего, смотрела, как падают плети, выдирая из спины мужа лохмотья кожи.
Так внезапна и так велика была беда, так страшно и непостижимо происходящее, что ей, потрясённой, показалось на миг, что видит она дурной сон, от которого вот-вот очнётся и окажется тогда в родной избе, на постели рядом с Фёдором. Она крикнула и услышала свой крик, по чудовищный сон не оборвался, и она поняла, что это не сон, а явь, и в муке закричала безысходно и жутко.
Её толчками пригнали к кучке баб, где колотилась о землю простоволосая жена Васьки Немытого, силой оттащенная от мёртвого мужа. Она видела, как приволокли за ноги Фёдора, пнули поднявшегося после порки Антипа Кривого, связывали руки всем мужикам. Она видела, как выгоняли из дворов скот, услышала мычанье своей калинки, квохтанье разлетевшихся кур и гогот гусей, бежавших от монастырских. Она видела, как монастырские пригнали из ночного княтинских коней, узнала среди них любимца мужа — четырёхлетнего жеребца Серка, рвавшегося из чужих рук, видела, как нагрузили и повезли из деревеньки их добро.