Она всё видела и не могла встать… Потом запылали избы.
Когда прямо перед Анисьей откуда-то появился чужой, русобородый мужик и о чём-то спросил, она не удивилась ему, потому что ничто больше уже не могло удивить её, но и ничего не ответила, потому что нельзя было одним словом сказать о случившемся…
Она только заплакала, не закрывая глаз и не опуская головы, ловя губами и глотая частые, мелкие слёзы.
Русобородый присел, тронул за ручку Ванятку. Мальчик откинулся, вцепился в материнское плечо.
Почувствовав его пальчики, Анисья вдруг заговорила. Она говорила не этому русобородому, она причитала, объясняя себе самой содеянное с ними.
— Набежали ратью слуги монастырские, повязали нам руки-ноженьки, побили народу крестьянского…
Афанасий Никитин и его товарищи неподвижно стояли и слушали это причитанье. А люди, среди разора и ужаса искавшие хоть какую-нибудь соломинку спасения, как будто поняв, что чужаки сочувствуют им, сбивались вокруг и смотрели с немой мольбой и тусклой надеждой.
Пламя ещё гудело, от пожарища дышало жаром, летели с треском головешки, наносило искры.
— Да вы монастырские, что ли? — спросил Никитин, обводя взглядом потерянную кучку княтинцев.
— Нет, зачем, вольные мы,— скорбно выдохнул кто-то.
— Распря с монастырём вышла, что ли?
— Какая распря,— так же скорбно ответил из толпы мужичок, державший в руках дугу: всё, что спас,— земля, вишь, у нас…
Неподалеку, застонав, приподнялся большой мужик в изодранной розовой рубахе. Мутным взором обвел народ, уронил голову и долго сидел, не шевелясь, опираясь ладонями окровавленных рук о землю и смотря в неё.
Вокруг примолкли.
— Ушли? — еле слышно спросил вдруг мужик.
— Ушли…— тихо ответили ему.— Пожгли всё…
С силой упёршись в землю, мужик перевалился на колени, потом, ухватившись за подставленное плечо, встал во весь рост. Падавшие на разбитое лицо рыжеватые волосы слиплись от крови, он отвёл их локтем в сторону.
— Мои… тут?
— Здеся, Фёдор…
Никитин с невольной жалостью смотрел на мужика.
Эх и отделали беднягу. А, видать, здоров! Мужик перехватил взгляды чужих людей.
— Видали, православные, как сирот зорят? — хрипя, выговорил он.— За что? За что?
Он остановился и глянул в сторону монастыря. Потом сжал кулак и, погрозив, выкрикнул:
— Прокляты будьте! Прокляты!
Кое-как Никитин выспросил у княтинцев о монастырском набеге. Говорил больше Фёдор. Никитину этот мужик понравился. Он рассказывал толковей других.
— Неправедно игумен поступил! — возмущённый услышанным, сказал Никитин.— На него управу найти можно!
— Где? — безнадёжно и зло спросил Фёдор.
— У великого князя! Ему челом бейте!
— Ему! — поддержал Копылов.— Вы, ребята, не сдавайте, за своё стойте! Вот, слыхал я, игумен в Угличе своих сирот непомерно обложил, так они грамоту епископу послали, челом били, и он заступился.
— Правда,— горячо подхватил Афанасий.— Отменил игумен поборы-то непомерные. Вот и вам надо так.
В кучке княтинцев зашевелились, заговорили:
— Игумен вольничает…
— Есть правда-то на свете!
— Великий князь заступится…
— К епископу идти…
Фёдор поднял голову:
— Как пойдёшь-то? Грамоту надо… Так не пробьёшься.
Обнадёженные было княтинцы уныли.
— Известно, грамоту…
— А платить чем?
— Не, теперь одно — по миру волочиться…
Никитин положил руку на плечо Фёдору.
— Я вам грамоту напишу.
Фёдор недоверчиво спросил:
— Ай можешь?
— Могу, ребяты… Иванка! — обернулся Никитин к Лаптеву.— Сгоняй-ка на ладью, возьми у меня в коробе, в синем, тетрадку да склянку с чернилами.
— Сейчас, дядя Афанасий!
Иванка припустил бегом. Никитин и Копылов опустились на траву. Княтинцы по-прежнему жались к ним.
— Да вы кто будете-то? — спросил Фёдор.
— Купцы,— ответил Никитин.
— Ваша доля вольная,— опять вытирая кровь с лица и морщась, вздохнул Фёдор.— Вам что? Купил — продал… А тут, видишь, как…
— Да и у нас не сладко,— утешил его Копылов.— Не слыхал, что ль, как дерут с нашего брата? А то и пограбят…
— Дело торговое,— равнодушно согласился Фёдор.— Из наших, после воли, двое тоже в купцы ушли. Один, слышь, выбился. В Твери. Прошка Викентьев… Не слыхали, часом?
— Нет,— подумав, отозвался Никитин.— Не упомню.
— Конешно, где всех узнать… Тверь большая.
Фёдор умолк и уставился на пожар. Тлели брёвна нижних венцов. Метался пепел. Смотрели, как догорает деревенька, и купцы. Подошла Марфа. Она еле двигала ногами после побоев. Села рядом с сыном, потрогала его за плечо, словно убеждаясь, что жив, и строго, испытывая, оглядела тверских.