Эта весть купцов ошеломила. Микешин тотчас забормотал про тех, которые о чужих пекутся, а своих не помнят.
— Чего уныли? — приободрил товарищей Никитин.— Не беда! И сами плывём! Да ещё к наместнику сходить надо, познать, может, попутчики будут… Ништо!
Пока разгружали ладью, рядились с подводой, чтоб довезти товар до знакомого Никитину и Копылову купца, где решили стоять, Афанасий, прямо как был, заспешил к двору наместника.
Вернулся он с хорошей вестью: за Папиным идёт задержавшийся в Москве посол самого Фаррух-Ясара, шемаханского князя. Должен быть вскорости. Так сказали приказные дьяки. На общем совете решено было ждать шемаханца. Думалось, с ним плыть будет вернее. Ведь сквозь татар дорога лежит.
Ещё не дотлел последний уголь, ещё дышала жаром зола пепелища, а Княтино уже опустело. Гуськом побрели погорельцы в ближние деревеньки. Последним шагал мужик с дугой. Ничего не осталось у него от хозяйства, кроме этой липовой, некрашеной, им самим выгнутой дуги, да и она-то не нужна теперь была, но он всё нёс её, повесив на шею и поддерживая руками.
В поле тропки расходились, и от кучки княтинцев на каждой развилке откалывалась то одна, то другая семья, поясно кланялась проходившим и шла дальше уже в одиночку. Брели к родне, к своякам, к сватам, надеясь найти там ёа первое время кусок хлеба и кров…
Последним свернул мужик с дугой.
— Прощевайте, что ль!..— неуверенно кинул он в спины идущих.
Фёдор остановился. Анисья, державшая Ванятку, Марфа, дочь и жена похороненного наспех Фрола Исаева тоже остановились.
— Ну, прощай,— кивнул Фёдор.— Стал быть, я из Твери к шурину… Найдёте.
— Найдём,— покорно согласился мужик.
Вскинув на шею тяжёлую дугу, он ступил на чуть приметную тропку, сделал несколько шагов и скрылся в затрещавшем ольшанике.
Жена убитого Фрола, плотная, низкая баба, нерешительно огляделась, судорожно перевязала узел на платке и позвала дочь:
— Пошли, Марья…
Марья, потупясь, подошла к матери, встала рядом с ней. Обе не двигались с места.
Фёдор посмотрел на распухшее от слез лицо Анисьи, зачем-то поправлявшей на Ванятке рубашку, на измученное, ожидающее лицо Марфы и вздохнул:
— Куда уж тебе идти, Матрена?.. Ступайте с нами. Авось бог милостив…
Матрена беззвучно затрясла головой. Не было у них с дочерью родни. Одни остались. Теперь век человеческой жалостью жить…
Они снова побрели по видневшимся в траве колеям. Обогнув кустарник, дорога ныряла в бор. На опушке с кочкарника сорвались, заквохтав, тетёрки.
Фёдор краем глаза проводил мелькнувших белым подкрыльем птиц и невольно позавидовал им. Всё вокруг — ихнее. Лети куда хочешь…
Кусты ольхи, веселые березки с одинокими елями постепенно уступали место хвойнику. Становилось сумрачнее. Пахло сыростью. Иной раз поперек самой дороги топырила сучья поверженная непогодой ель. Одну пришлось обходить далеко. Ещё не высохшая, она высоко вздымала мощные корни, плотно обросшие землей. Нет, дерево не сдалось. Оно выдержало бурю. Не выдержала лишь почва, в которой держалось дерево, и оно рухнуло, вскинув корнями целую полянку, так и повисшую между небом и землей.
— Господи, силища-то какая! — выговорила поражённая Анисья.
Фёдор, упрямо склонив голову, шагал и шагал, уже не глядя по сторонам.
В родной деревеньке Анисьи, куда они добрались, усталые, только к вечеру, их никто не ждал.
В избе сидели одни старики. Узнав о случившемся, мать Анисьи, обняв дочь, заплакала вместе с ней. Глухой дряхлый отец, не взявший сразу в толк, почему и кто пришел, забубнил:
— Ну и слава богу!.. Ну и слава богу…
Матрёна и Марья сиротливо сели возле порога, боясь даже попросить напиться. Фёдор догадался дать им ковш. Они пили осторожно, боясь налить на грязный пол.
Оставив дочь, тёща вдруг засуетилась:
— Да вы ж голодные, господи… Хлебца вам, каша варена…
— Ништо. Пождём,— отказался Фёдор.— Скоро придут, поди… Ваньке вон дай…
Ванятка жадно набросился на молочную тюрю. Черпал с верхом, подправляя грязной ручонкой ускользающие куски хлеба, запихивал в ротик всю ложку. Струйки молока текли по его запылённому подбородку, оставляя светлые полосы. Фёдор не смог глядеть, вышел, притулился на завалинке.
Он уже всё решил. Мать, Анисью и сына оставит здесь, а сам завтра же тронется в Тверь. Как-нибудь разочтётся за то, что семья съест. Не может быть, чтоб управы на монахов не нашлось! А вернётся поле, скотина, так он ещё поворочает землицу-то…
Фёдор осторожно пощупал за пазухой грамоту. Здесь, родимая. Купца-то этого, знать, сам господь бог послал, простой, душевный мужик… Никитин… А имя-то позабыл, неизвестно, как его и в молитве помянуть. Ну, авось в Твери узнает.