Всё тело саднило, словно за ворот драной рубахи всыпали углей. Ноги гудели от ходьбы, голову покруживало.
Только здесь, дойдя до места, почувствовал он наконец усталость.
Ночью Марфа долго не ложилась, отбивая земные поклоны закопчённой иконе, вымаливая у бога доли для семьи, удачи для Фёдора.
— Ты, боже, всё видишь, всё знаешь,— шептала она ввалившимися губами.— Заступись, помоги, не покинь нас, сирот своих.
Но, видно, плохо молилась старая. В ночь Фёдору стало хуже. Горел, бредил, наутро совсем обессилел, часто пил, а от еды отворачивался. Его поили липовым отваром, малиной, шептали над ним заговоры. И всё же Фёдор пролежал целых четыре дня.
Только на пятый день он встал на ноги и только на шестой день, помолясь, вышел из дому в чужой сермяге с котомкой за широкой спиной.
Был как раз тот день, когда Никитин и его товарищи подплывали к Новгороду. А Фёдор, помахав Анисье и матери, пошёл на закат — искать правды и мужицкого счастья в Твери.
Глава третья
Нижний Новгород — неприступные ворота Москвы на Волге — после первого огорчения всё больше и больше радовал купцов добрыми слухами и приметами.
Суконщик Харитоньев, у которого они остановились, полнолицый, со свинячьими глазками, трусоватый человек, и тот недавно водил ладьи в Сарай. И на что уж, как все трусы, любил он попугать других рассказами об ужасах, но и по харитоньевским словам получалось, что дорога спокойна.
Снизу каждый день приходили новые караваны. Приехали армяне и иранцы, пришли два струга из Казани. Берегом татары пригнали на торг тысячи две коней.
По всему чуялось — осень идёт мирная. Одно плохо было: посол ширваншаха запаздывал.
Никитин частенько выходил на крепостные стены, где у медных разномастных пушчонок, окованных толстыми железными обручами, зевала стража, подолгу сматривал в сторону Клязьмы, но парус не показывался.
Никитин огорчался. Шла уже вторая неделя ожидания, деньги уходили зазря, да и неловко было обременять Харитоньева постоем, хотя тот и помалкивал.
Пробовал Никитин уговорить своих плыть одним, но Микешин упёрся как бык, Копылов и бронник колебались, и Афанасий оставил свои попытки.
— Ладно, подождём!
От нечего делать купцы бродили по городу, отстаивали церковные службы, подолгу пропадали на базаре. Новгород ничем не удивлял — такие же, как в Твери, высокие, с резными коньками крыш, с избами для челяди и многими службами дворы бояр; тесные, с высокими заборами улицы посада; каменные и деревянные церкви, церквушки и часовни.
Базар, правда, был богатый. Здесь, в рядах, в крытых лавчонках, жавшихся к новым крепостным стенам, можно было найти всё: и невиданной глубины пушистые ковры Турции; и причудливо-пёстрые ткани Персии; и знаменитое стекло Венеции — то прозрачное, как вода, то белое, как молоко, то цветное — синее, красноватое, золёное, золочёное и филигранное, покрытое эмалевыми цветами, травами и длиннохвостыми птицами; и генуэзское оружие — с узорами насечкой, такое лёгкое и красивое, что забывалось о его смертоносности; и драгоценные каменья, показываемые в полумраке задних камор лавок; и армянские сосуды тонкой чеканки; и ароматные вина, объехавшие полсвета в бочонках и амфорах.
Всё это пестрело, сверкало, било в глаза и стоило так дорого, что у жадного Микешина мутнел взор.
И даже какая-нибудь рогожка, небрежно содранная с тючка генуэзца и брошенная на заплёванную землю, здесь волновала, как случайная частица неведомого края, манящего загадочной, непонятной жизнью.
Но ещё интересней, чем амфоры, чем наборные, с золотыми украшениями сбруи, чем агатовые и опаловые стекла с наваренными человеческими рожами и звериными мордами, чем сверкающие клинки и лезвия кинжалов с фигурными рукоятками, были здесь, на базаре, люди.
Тут засаленный халат татарина-лошадника равнодушно задевал грязной полой за пурпурный плащ венецианца, рыжий колпак новгородца нырял в кучке персидских чалм, баранья шуба спорила до хрипоты с бархатным беретом, крашеная восточная борода таинственно шепталась с чёрным монашеским клобуком.
О чём шептались они? Поди-ка услышь среди визга разгорячённых барышниками коней, ора лоточников, воплей зазывал, божбы и ругани, стука, звяка, бряка, громыхания и толчеи разноязыкого человеческого моря!
По базару волнами катились слухи. Тут знали и про вкусы младшей жены казанского хана, и про погоду в Ширазе, и про пиратский набег генуэзцев на Босфор, и про строительные замыслы московского князя, и про последний крик на новгородском вече. Всё это взвешивалось, учитывалось и то поднимало, то сбивало цены, то разрушало, то устраивало новые сделки, а иной раз хоронило старые и создавало новые благополучия.