Афанасий Никитин чувствовал себя в этой сумятице как путник, долго пробиравшийся буреломом и наконец вышедший на край леса, откуда открывается ему широкий простор.
Однако в торг он не вступал и приносил с базара только наблюдения и открытия. Харитоньев собрался покупать коня. Они пошли вместе. Конские торги велись в самом конце базара, недалеко от Волги, на огромном ровном лугу. Никитин покупал, бывало, лошадей, но всех тонкостей этого дела не знал, пользовался обычно чьим-нибудь советом. Харитоньев, напротив, слыл знатоком. Афанасий с любопытством слушал его объяснения. Цепкая память его сразу схватывала, как определить, молод ли конь, не опоен ли, не слеп ли, доброго ли он нрава…
— Ты не гляди, что лошадь так и ходит, кренделя ногами выделывает,— самодовольно поучал Харитоньев.— Это, брат, её напоить чем-нибудь могли. Не‑ет! Коня покупать — пуд соли съесть надо. Во всё вникай… Вот смотри, как я делать буду.
Самодовольный голос Харитоньева немного злил, но Никитин терпел: «Пусть его! Зато наука. Авось пригодится».
Молодой татарин держал под уздцы нетерпеливо дрожащего гнедого жеребца. Афанасию глянулись налитый кровью глаз, крутая шея, светлый навис животного.
Он подтолкнул Харитоньева. Тот отрицательно помотал головой:
— Мне под седло не надобно. Я не ратник.
Но Афанасий всё же упросил осмотреть коня. Харитоньев со спокойным лицом прошел мимо, словно нехотя остановился, оглянулся, сделал вид, что колеблется, махнул рукой и окликнул татарина:
— Не дюже старый-то?
— Зачем старый? Нэ выдышь — чэтыре лэта жэрэбэц!
Харитоньев обошёл коня слева, справа, поморщился, похлопал его по лоснящемуся крупу.
— Чего хочешь?
— Ты смотри! — крикнул татарин.— Зачэм цену спросил, если нэ видел? Смотри! Он сам скажет!
— Да вижу…— протянул Харитоньев.— Вижу… Бабки-то раздуты.
— Врэшь!
— Чего врёшь! И зубы небось подпилил.
— Смотри зубы! — рассердился продавец.— На, смотри! — Он задрал морду коня, поднял ему губу, раздвинул челюсти.— Как у дэвки молодой зубы! Бэри рукой, трогай, ну?!
Вокруг сразу собралась кучка любопытных. Харитоньев, засучив рукава, слазил коню в рот, чего-то там пощупал, потом вытер руки о полу, подул зачем-то коню в ноздри, поочередно поднял и осмотрел все четыре копыта, пощупал суставы коня, даже помял репицу и отвернул махалки.
Татарин сердито и насмешливо следил за ним. Любопытные притиснулись к Харитоньеву. Никитин ждал, что Харитоньев посмеётся над татарином, но тот неожиданно серьёзно сказал:
— Хорош фарь!
Татарин победно задрал голову в малахае.
— Правду сказал! Ну, бэри! Раз коня лубышь, понимаешь — бэри! Дэшево отдам!
Он назвал цену. Харитоньев вздохнул:
— Нет, не могу.
— Что? Дорого?! Дорого, скажи?!
— Не дорого, дёшево берешь. Только таких денег нет.
— Зачэм тогда голову мутил, конь мучал?! У, кучук итэ! — стал браниться татарин.
Харитоньев, мигнув Никитину, стал отходить, с сожалением разводя руками.
Из-за спин любопытных к татарину сунулся какой-то малый в жёлтом колпаке.
— Верно так хорош конь? — спросил Никитин, когда они с Харитоньевым отошли.
— Ничего,— усмехнулся тот.— Ноги задние изогнуты. Саблист, значит. Той цены давать нельзя.
— А ты сказал — дёшево!
— Колпак жёлтый видал? — спросил Харитоньев.— Ему говорил. Этот дурак для бояр коней скупает. Не понимает ничего, а лезет. Ну‑к, пусть купит. Боярских денег-то мне не жалко!
Посмеялись.
Сами они купили неказистого, но сильного меринка, и, покупая его, Харитоньев доверил Никитину осмотреть лошадь. Афанасий верно определил и возраст меринка, и его недостаток — сырость.
— Ну! — удивился Харитоньев.— Можно подумать, ты в Орде рос!
Афанасий был доволен.
Ивана Лапшева всё тянуло в церкви — рассматривал иконы, литые сосуды, стенную роспись. Никитин выбрал время, свёл его в лавки с разными заморскими штуковинами.
У Ивана разбежались глаза при виде узорных стёкол, чудных фигурок, расписанных блюд.
В одной из лавок худощавый хозяин-генуэзец улыбнулся тому, как бережно касался Иван пальцами его товаров, как глядел на них, словно хотел вобрать в себя каждую краску, каждый завиток искусно сделанной посуды, ярких полотен.