Афанасий ощущал только гнетущую боль в сердце и в голове. Он долго ещё лежал молча, ни о чём не думая. Звёздочка, надетая на ольху, задрожала, стала таять, уходить в тёмную-тёмную глубину, за ней растаяло, исчезло всё…
Река дымилась. Плотный над водой, утренний туман редел, поднимаясь ввысь, разрывался, и меж его лениво колеблющихся вихров открывались то коричневый срез крутого правобережья, то задумчивый ивняк на ближнем острове, то непролазные тростниковые джунгли.
Вставало солнце, и в удивительной тишине утра казалось, что всё вокруг тихонько звенит: травы, капли росы на кустах ежевики, тонкое розовеющее небо.
Где-то под берегом булькала, тёрлась о корни подмытого дубочка беспокойная волжская струя.
Шумно всплеснуло справа: толстая водяная крыса нырнула в протоку, долго плыла, не показываясь, потом высунулась, оглядела мир круглыми, спокойными глазами, шевельнула усами и опять скрылась.
Неожиданно и стремительно почти над головой Никитина пронеслась утиная стая, словно туча мелькнула: утки первыми шли с кормёжки.
Высоко протянули гуси, попробовала голосок какая-то птаха. Никитин не разобрал, какая: голосок у птахи сорвался, и она стыдливо умолкла.
А земля всё светлела и светлела, обретала свои дневные краски: зелёные, синие, жёлтые,— туман всё редел и редел, и только неуловимый розовый отсвет по-прежнему лежал на всём, напоминая, что час ещё ранний и надо хранить тишину.
Поэтому Никитин не удивился, когда сдёрнутый ветерком с ближней воложки розоватый туман вдруг исчез, а на воложке вместо него остались розовые птицы. Сначала ему показалось, что это цапли. Но это были не, они. Цвет крыльев и спины у птиц был ровный, лишь по бокам, ближе к хвосту, он густел и сейчас, на зорьке, выглядел красным. Фламинго табунком бродили по мелководью, медленно переступая длинными красными ногами, опустив в Волгу горбатые, с темнинкой клювы, ловили рыбёшку.
Потом среди темной зелени кустов Афанасий различил рыжую шёрстку, насторожённые ушки и тёмные глаза лисицы. Зверек прильнул к воде, попил, снова насторожился. Нет, опасность не грозила. Лисица тоненько тявкнула. И почти тотчас же рядом с ней бесшумно возникло ещё трое зверьков. Толкаясь, они окунали в реку острые мордочки, шумно прихлёбывая, утоляли жажду. Мать нервно поводила ушами, охраняла их.
— Поздний выводок! — определил Никитин.
Он произнес эти слова вслух, но равнодушно, только потому, что какая-то частица сознания ещё продолжала отмечать события жизни, текущей своим чередом, вне всякой связи со вчерашним.
Горбясь, поджав босые, замёрзшие ноги, сидел Никитин у остывшего костра, среди спящих товарищей. На душе было пусто и тоскливо. Разразившаяся беда смяла все надежды. Трезвый ум Афанасия сразу определил губительность несчастья. Забранного в долг ему не вернуть и за много лет. Кнут? Кабала? А что ещё? Другого на Руси не жди. Кашин не простит. Чего ради ему прощать! Кто ему Афанасий? Как же быть, ведь на одно надеялся: продать товары в Шемахе, отослать со своими долг Кашину, а самому идти дальше… Он растерянно глядел на пробуждающийся день, и всё казалось ему враждебным своей тишиной и безмятежностью. Он почувствовал себя ничтожней последней песчинки на волжском дне, более одиноким, чем осенний лист.
В мире свершалась божья воля: растекалась заря, журчала вода, тявкала лисица-мать.
Так было всегда, так должно было быть, но Афанасий отказывался примириться с тем, что всё могло оставаться прежним после вчерашнего.
Никитин сильно потёр лоб.
В неожиданном ограблении не было никакого смысла, никакой связи с прошлым и нынешним. Сознание своего бессилия перед слепой судьбой, перед темнотой божьего промысла повергало в отчаяние. Но тут мелькнула для Никитина и искра надежды.
За какие грехи постигла караван такая кара? Зачем господь послал это испытание людям? Что приуготовано впереди? Этого нельзя было знать, и это утешало. В благости своей господь мог и спасти пострадавших.
Солнце уже поднялось. Тонкий отсвет зари сошёл с земли и неба, уступая место золотому сиянию дня. Никитин перевел глаза на воложку и замер. Песок, вода, листья лилий — всё вокруг было уже обычным, но птицы, невиданные птицы, словно не хотели расстаться с очарованием раннего утра, и в каждом перышке их всё теплился, всё жил несказанный розовый свет зари.
Проснувшийся Копылов сел на земле, дрожа от прохлады.
— Не спишь?
— Тише,— ответил Афанасий.— Смотри, какая птица.
Но уже испуганные голосами людей фламинго заметались, захлопали крыльями, потянули в сторону моря.