Выглядывая в окопце приказа и замечая рыжую бороду Лисицы, Пафнутий в тоске думал:
«Хоть бы ты провалился, чёрт рыжий!»
Иногда его разбирало смешное, беспомощное любопытство: «Что он жрёт? Ведь должен он что-нибудь жрать? Не воздухом же сыт, проклятик!» Пафнутий за это любопытство серчал на себя, но мало-помалу досада на собственное трудное положение перешла у него в злобу на виновника всех бед — на Лисицу. И чего притащился в Тверь? Сидел бы у монастыря половинником или ещё как… А тут за него страдай! Накося! Не будет того! Сиди, сиди, голубок! Жди!
Фёдор ждал. От плохой, скудной пищи, от тревог он спал в теле. Щёки его под густой бородой ввалились, сердяга на плечах обвисала, глаза ушли глубоко в синеватые глазницы, взгляд их становился всё беспокойнее.
Тревожно думалось о матери, об Анисье и Ванятке. Как-то они там, в доме тестя? Тоска по жене делалась порой невыносимой: взял бы, кажется, да и ушёл из Твери хоть на денёк… Но, может быть, в этот-то денёк и решится судьба и Фёдора, и всех однодеревенцев? Нет, нельзя уходить!
Однажды, когда Фёдор, вернувшись из города, уже поснедал и растянулся у себя за печкой, в дверь стукнули и вошел незнакомый Фёдору высокий старик в богатом кафтане. По тому, как засуетилась Марья, Фёдор догадался, что гость не простой. Услышав же его имя, смекнул: Кашин, тот самый…
Истово помолясь, Кашин прошёл в горницу, уселся. Слышно было, как скрипнула лавка. Потом раздался старческий голос:
— Не было вестей-то?
— Не было, батюшка. С самого Нижнего не слыхать. Ты не знаешь ли чего?
— Слух был — под Казанью прошли.
— Свободно, батюшка?
— Свободно.
— Ну, слава те, господи! Каково-то им, сердешным?
— Ништо. Ныне, думаю, уже в Сарае. Доехали.
— Господи, господи! Дай ты им удачи! Твои-то здоровы, батюшка?
— Что им сделается? Как сама-то?
— Живу, живу, грех бога гневить…
Фёдор, которому любопытно стало поглядеть на Кашина, вышел из-за печки, подошёл к кадушке, загремел ковшом.
— Кто у тебя там ходит? — спросил Кашин.
— А мужик, что от Афони-то пришел.
— А!.. Всё ждет? Хе-хе-хе! Княжий-то суд долог!
— Долог, долог…
Кашин поднялся.
— Ну, ин ладно. Так, по пути зашёл. Услышишь что — сразу ко мне.
— Как же, батюшка… Да постой, посвечу. Темно уж.
Марья с лучиной вышла в переднюю избу. Фёдор увидел длиннобородое, сухое, в морщинах лицо, круто изломленную серую бровь, огромный, повёрнутый к нему глаз.
Кашин остановился. Рука по привычке потянулась к бороде.
С первого взгляда на Лисицу встало в памяти Василия другое, до боли дорогое лицо.
— Постой! — сказал он Марье.— Это… он? Тот мужик?
— Тот, батюшка.
Кашин шагнул к Фёдору.
С трудом заставил себя говорить спокойно. Ответы Фёдора оглушали. Кашин не ошибся. Он был сын той самой певуньи Марфы, которую хотел и не смог забыть Василий. Стало быть, она жива…
Всю жизнь лежала на кашинском сердце вина перед Марфой. Были у Василия вины тяжелей и страшнее, но те он старался забыть, а эту помнил. Помнил, потому что и себя считал несчастливым.
— Ну, прощевай, Фёдор… Авось найдёшь управу на монастырь.
Через день Марья удивлённо окликнула Фёдора, завернувшего в дом среди дня:
— Слышь-ка… Велел Кашин тебе, коли работа нужна, к нему зайти. Говорил, не обидит. И что с ним деется — не пойму! Когда это Василий о людях помнить выучился?
Настал и такой день, когда Фёдор пришёл за работой во двор Кашина.
Василий сам вышел к нему, велел накормить, потом послал вместе с конюхом пилить дрова.
Так повторялось несколько раз. Платил Кашин щедро, разговаривал ласково. Фёдору купец понравился.
— А хорош у вас хозяин! — сказал как-то Фёдор конюху.
— Хорош. Бог смерти не даёт! — зло ответил конюх.— Не знаю, чего он с тобой так… Гляди! Кашин даром ласков не будет.
Фёдор засмеялся:
— Ну, с меня взять нечего!
Шёл октябрь, месяц дождей, резких холодных ветров и неожиданно выпадающих тихих, тёплых дней, когда от земли пахнет по-весеннему, а какой-нибудь жёлтый березовый листок, совсем уж было оторвавшийся, от зари до зари висит, не шелохнется.
Давно убрали хлеба, спели дожиночные песни, покатали по сжатым нивам попов. Давно вышел из чащоб заяц. Давно расставили силки на рябца. По первой пороше, по чернотропу звонко оттрубили охотничьи рога. Били первые заморозки. Ушли на север из Твери последние осенние караваны и обозы с зерном. Не за горами стояла зима.
Фёдор ждал. Но теперь надежда в его душе всё чаще сменялась отчаяньем. Доколе же?! Люди меж дворов волочатся, иные, может, Христовым именем кусок хлеба выпрашивают, а он всё ждёт?!