Он надумал ещё поговорить с дьяками. Его опять спровадили.
На следующее утро Фёдор проснулся от холода. Вышел. Воздух кололся. На ещё зелёной траве, на опавших жёлтых листьях, на чёрных хребтинах дорожных колей, налитых свинцовой водой, лежал тонкий снег.
Вот таким же точно утром — давным-давно, четыре года назад! — мчался Фёдор с дружками в деревню Анисьи. Ехали окольными путями, под перезвон бубенцов и колокольчиков.
Стоя на крыльце никитинского дома, Фёдор взялся за горло, словно его что-то душило. Дольше ждать он не мог.
Княжеская охота возвращалась из поля. Разгорячённый скачкой, травлей, выпитым с холода фряжским вином, молодой великий князь Михаил сидел в седле избоченясь, поглядывал вокруг весело. Князю шёл четырнадцатый год. Он был худ, русоволос, большеглаз. В скарлатном охотничьем кафтане, в собольей шапке, верхом на вороном жеребце, Михаил казался выше ростом и старше, чем был на самом деле. Обычно бледное лицо князя разрумянилось.
Охота шумела, всхрапывали кони, взвизгивали укрощённые арапником гончие и борзые, бежавшие на длинных сворах, хохотали, бранились, перекликались охотники.
Азарт ещё не пропал.
Больше всего прочего любил молодой тверской князь эти выезды, дрожь нетерпения в жилах, когда в дальнем острове зальются, прихватив, яростные гончаки и начнут подваливать зверя, а тонконогие, пружинистые борзые, повизгивая от нетерпения, туго натянут своры в крепких руках взволнованных борзятников. Привстань в стременах, вытяни шею, смотри, куда метнётся огненный комок лисьего меха, не прозевай миг…
Здесь нет матери, которую Михаил не любил, слишком рано узнав о её неверности памяти отца, нет материнских любимцев, нет епископа Геннадия с его поучениями, нет докучных дум с боярами, разговоров про ненавистную Москву, где муж сестры подумывает прибрать к рукам Тверь, здесь нет страха за свою судьбу. Здесь только стремительные псы, несущиеся наперерез зверю, дикий крик «ату!» да бешеный галоп застоявшегося коня, роняющего с мягких губ горячую жидкую пену… Все просто, понятно и любо. Михаил, блестя глазами, оглядывал охоту: голубые с жёлтым кафтаны псарей, боярские шапки, любимых густопсовых кобелей — Угадая и Ветра, приставших выжловок. Притороченные к седлу лисы мерно постукивали окоченевшими телами о крутой конский бок. Ни о чём не думалось, было покойно и радостно.
Сейчас — в гридню, за стол, а там — спать. Хорошо! Уже въехали в детинец, миновав полумрак ворот в толстенной — телега по верху проедет — дубовой стене, приближались к хоромам, как откуда-то под ноги коню кинулся рыжебородый мужик в сермяге, упал на колени в грязь.
Михаил невольно дернул повод. Конь, пятясь, привставал на дыбки, сердито фыркал. Охота сбила ряды. Зарычали запутавшиеся псы, сгрудились, толкаясь, всадники.
Бледнея, Михаил беспомощно оглянулся. Боярин Никита Жито, полный, лет за сорок, выехал, прикрывая великого князя, вперёд. Желтоватое, всегда хмурое лицо боярина казалось усталым.
— Куда лезешь? — крикнул он. — Плетей не пробовал?
Мужик разогнул широкую спину, задрал выпачканную в грязи бороду, вытянул грязные руки:
— Смилуйся, боярин! Великому князю челом…
— В приказ ступай!
— С лета, почитай, жду. Гонят дьяки… Разорили нас.
Никита Жито крикнул выжлятникам:
— Тащи его прочь! Василько, выспроси смерда, потом скажешь!
Спешившиеся выжлятники под руки оттащили Фёдора Лисицу с дороги. Черноглазый горбоносый псарь остался с ним, передал собак соседу. Охота двинулась дальше.
— Змейку от Вьюги дальше держи! — крикнул псарь вдогонку товарищу, потом повернулся к Фёдору: — Ну, что? Сказывай. Сапоги из-за тебя измарал!
С этого дня дело княтинцев сдвинулось с места. Боярин Жито, узнав о своевольстве монастырских, брякнул кулаком по столу:
— Дьяволы в клобуках! Ужо им…
Ссора Никиты Жито с епископом Геннадием случилась давно. Но ни тот, ни другой её не забыли, и отзвуки её нет-нет да и вырывались наружу, словно огонь костра сквозь груду наваленных сырых веток. Боярин был яростным приверженцем дружбы с Москвою, да и земли его граничили с московским княжеством. К тому же не любил он литовцев, презиравших русских. А епископ видел угрозу тверскому столу со стороны московского князя, страшился за себя, ибо на Москве знали о его связях с Новгородом и Литвой, пугался политики Ивана, не жаловавшего церковников и отбиравшего у них земли.