В ворота двора въезжал обоз.
Псарь дождался Фёдора, быстро спросил:
— Видал тебя кто у приказа?
— Нет,— удивлённо ответил Фёдор.— А што?
— Иди! — подтолкнул его псарь.— Живей!
Они проскочили в ворота за последним возом.
— Запри! — приказал псарь челядинцу в тулупе.— Где боярин?
— В хоромах.
Псарь провёл Фёдора в избу для челяди, где в этот час никого уже не было, притворил дверь и, садясь на лавку, расстегнул ворот кафтана.
— Ну, мужик, счастлив твой бог! — сказал псарь.— Я и сам-то не отдышусь.
— Пошто? — непонимающе, но уже тревожно улыбнулся Фёдор.— Чего ты зазвал-то меня?.. Иль не принял князь челобитья?
Псарь оглянулся на дверь, понизив голос, ответил:
— Горе лыковое! Куда совался-то? Знаешь, как дело повернулось?.. Землю вашу монастырю отписали, а тебя схватить велено!
— Господи! — опустился на лавку Фёдор.— Неужто правда? — В мыслях вдруг мелькнуло: «А купец?» Вспомнил его странный взгляд, то, как отстранился он и замешался в толпу. Уже знал!
— Мне врать незачем,— ответил псарь.— А дело плохо, мужик. Молись богу за боярина нашего, это он велел сыскать тебя и упредить. Не встреться ты мне — сидел бы в пытошной.
— Да за што?! За што?! — взмолился Фёдор. — Нету вины на мне!
Псарь поднялся, громыхнув лавкой.
— Я-то верю. Там не поверили бы!.. Ну, сиди. Велел боярин оповестить, как ты сыщешься. Да не говори ни с кем, кто войдёт. Пришёл, мол, к дружку, к Васильке. Так меня зовут. И всё.
Василько вышёл из избы. Фёдор неподвижно сидел на лавке, сжав руки коленями. Такого он не ждал. Думал, сегодня радость понесёт своим. Ан вона как вышло! Мысли Фёдора путались.
«Да что ж это? — сумбурно думал он.— Меня же и казнить?.. Никого не убивал. Земля-то наша! Ну, дрались, так не мы первые. Да наших же убили, а меня казнить… Господи!.. Как же теперь?.. Кому сказать?.. Ославят татем… Анисья и Ванятка-то ждут — приду. А как приду?.. Может, псарь-то напутал? Может, не так всё?»
Но сердце сжимало тоскливое предчувствие: «Так! Так!» Фёдор потёр лоб.
«Где ж правда? — подумал он.— Где?!»
Василько открыл дверь:
— Иди-ка к боярину.
На боярском дворе шла разгрузка обоза. Мужики и челядь перетаскивали в клети и кладовые привезённые снедь, шкуры, меха.
Боярский волостель взвешивал и считал добро, пробуя капусту, нюхая мясо, запуская грязный палец в кадки с маслом.
Гусятина показалась ему тощей. Взяв гуся за облезлую шею, волостель тыкал им в нос виновато переминавшегося мужичка.
— Это гусь?! — орал волостель.— Гусь? Мощи это, а не гусь! Плуты, бестии! Своему боярину дохлятину везете, а сами, поди, шкварки жрёте! Мяса нагуливаете! А вот на конюшне увижу, много ль нагулял!
Мужик был худ, бледен. Какие там шкварки! Хоть бы затирку не через день есть! Но он не возражал волостелю, а кланялся и бормотал:
— Помилуй, Семенко… Недоглядели. Помилуй!.. А тебе маслица, маслица привезли.
— Маслица! — пробурчал Семенко.— Не ори, дурак… Ишь, удивил! А гуся куда дену?.. Ну-ко, покажь других. Тоже тощи. Да. Вот эти лучше. Вот таких и вози, лапоть! Есть же хорошие-то! Вишь, какой разъелся. Что твой боров! Ладно, тащи всех… Эй, армяк, покажь, покажь барана-то!
Обойдя воз, Василько привёл Фёдора к хоромам. Высокие, двухъярусные, обшитые тёсом, с резными перильцами крылец и гульбищ, с цветными наличниками окон, с затейливыми петухами на коньках теремов, хоромы выглядели богато.
— Сюда! — указал Василько.
Они вошли в дом с чёрного крыльца. Никогда не бывал Фёдор в боярском жилье, и случись ему попасть сюда в другое время, оробел бы и растерялся от множества невиданных вещей. Но сейчас ему было не до разглядыванья обитых тканью стен, изразцовых печей, узорных поставцов, шитых скатертей, обитых бархатом стольцев. Он словно и не видел всего.
Боярин Жито ждал Фёдора, сидя на покрытой медвежьими шкурами широкой лавке в дальнем, тайном покое.
Он махнул Василько рукой: уходи! — глядя на одного Лисицу, остановившегося с шапкой в руке у порога.
— Ну-к, подойди ближе! — услышал Василько слова боярина, закрывая дверь. И хотя псарь, выйдя, прильнул ухом к двери, долго вслушивался в неясные голоса, он ничего больше не услыхал. А разговор был у боярина с неизвестным беднягой-мужиком длинный. Боярский голос то возвышался, то совсем пропадал,— не то пугал, не то поучал и на что-то подговаривал Жито своего гостя. Василько устал, у него заломило в ногах, когда дверь наконец отворилась.
Боярин хмуро спросил:
— Подслушивал, пёс? Зря! Здесь не слышно. Мужика сам накормишь, сюда принесёшь… Шапку и кафтан ему сыщи. И сам — никуда. Ступай!