Принеся Фёдору щей, Василько с любопытством взглянул на мужика. Лисица задумчиво глядел в оконце. Широкое, худое лицо его было мрачно.
— О чём с боярином-то говорил? — оглянувшись, спросил псарь.
Лисица повернулся к нему, разглядывая, словно впервые увидел, потом с трудом усмехнулся.
— Спроси-ка у него у самого. Может, скажет. Вишь, верит он тебе… Верит, а ты любопытствуешь?
Василько не обиделся. Он, и верно, знал много боярских тайн, но молчать умел, за что и был не раз жалован подарками.
—Ладно! — добродушно отозвался он.— Мимо меня не пройдёт. А тебе, видать, повезло. Боярин наш службы не забывает!
…Напрасно челядинцы епископа весь день поджидали рыжебородого мужика в сермяге возле приказа, напрасно переворошили никитинский и кашинский дома, напрасно сторожили выходы из детинца. Лисица как в воду канул.
С этого дня никто в Твери его больше не видал. Один горбоносый Василько, похоже, знал что-то, но он был нем.
В начале ноября от Дмитрова к Москве по дороге, пробитой в глухих чащобах векового леса, ехал одинокий всадник. Добрый вороной конь, косясь на лес, послушно выстукивал копытами по прихваченной морозцем земле. Заслышав голоса или скрип подвод, всадник поднимал ворот кафтана, дергал повод и торопливо сворачивал в сторону. Здесь, невидимый за стволами деревьев и за кустарниками, он выжидал, пока проедет мимо встречный обоз или проскачет, окружённый слугами, боярин, потом снова выбирался на дорогу и продолжал свой путь.
Всадник, видно, был бесстрашен, коли пустился в такой путь один. Каждый миг можно было встретить лихих людей, столкнуться с волчьей стаей или медведем. Но, кажется, всадник думал об этом меньше всего. Лишь изредка он насторожённо поворачивал голову, прислушиваясь — не скачут ли сзади?
Лес был мрачен и тёмен. Ободранные морозами и ветром берёзы и осины уныло раскачивали голыми ветвями над холодной землей. Густые, чёрные в глубине леса ели поскрипывали и шумели так, словно из груди чащи вырывались тяжёлые вздохи.
Жутко было на дмитровской дороге, особенно к вечеру, когда темень и лес заодно наваливались на человека.
Всадник похлопывал коня по вздрагивающей шее, пробовал, на месте ли сабля. Но путь продолжал, до боли в глазах всматриваясь в мрак, натыкаясь лицом на ветки, напряжённый, как натянутая тетива.
Под утро был уже верстах в двадцати от Москвы. Усталый конь еле шёл. Всадник промёрз и изнемог. Его лицо под надвинутой на уши шапкой казалось серым. Надо было отдохнуть. Выехав на поле и увидев, что ближняя деревня чернеет вёрст на пять в стороне, всадник помедлил, а потом решительно свернул обратно в чащу.
Там он слез с коня. Перед ним была укромная полянка, охваченная густым ельником. Ни один звук не нарушал её холодной тишины.
Всадник снял привязанный за седлом мешок, высыпал из него на прибитую морозом траву овёс, разнуздал коня поводил его, дал остыть, напоил из ямы и пустил к корму. Конь захрупал, вытягивая крутую шею. Всаднику хотелось тотчас лечь и уснуть, но он пересилил себя и принялся собирать хворост. На поляне сушняка было мало, пришлось углубиться в хвойник.
Замёрзшие руки повиновались плохо, но всадник был упорен, и его вязанка постепенно росла. Тут он услышал тревожное ржание. Обхватив вязанку, он стал продираться к поляне. Конь высоко поднял голову и навострил уши. Человек посмотрел туда, куда глядело животное, и невольно вздрогнул. В просвете между елями сидел волк. Человек бросил хворост и в два прыжка очутился возле коня. Оглядываясь, быстро затянул подпругу, наложил узду. Он понял опасность сразу. Там, в елях — он видел это опытным взглядом зверолова,— сидела старая, матёрая волчица. Значит, где-то вокруг таилась стая, ждущая только зова, чтоб броситься на лошадь и человека. Конь, понимая хозяина, осторожно поводил ушами, не спуская взгляда с врага, готовый ринуться прочь, повинуясь первому движению пальцев путника. Но человек выжидал. Он знал, что бегство означало бы сейчас гибель. Усталый конь не успеет пробиться сквозь лес.
Человек осторожно вынул саблю и попытался краем глаза найти поблизости высокое, удобное дерево. В душе он уже предал своего четвероногого друга, чтобы спасти собственную жизнь. Но высокого дерева вблизи не было, и человек невольно вернулся к прежней надежде — надежде на лошадь.
Осталось одно — скакать, ухватиться за какой-нибудь сук и всё же обмануть стаю.
Человек приготовился прыгнуть в седло и предоставить всё случаю, как заметил, что волчица повернулась и медленно, волоча зад, стала отходить. Она не выла. В движениях её не было злобной, хищной повадки. Она просто с трудом шла, и в повороте головы зверя человек увидел боязнь. Тогда человек решился. В несколько прыжков он пересек поляну, вломился в ельник и настиг волчицу.