— Завтра найдёшь меня! — говорит он, опоясывая богатый халат.
Юсуф приводит всех в караван-сарай. Хозяин, суетясь, притаскивает тюфяки, посылает слугу за сеном, зовет к плову.
Какой там плов! Спать! Повалившись на сено, Никитин слышит, как Юсуф говорит кому-то, может быть, и ему:
— Хасан-бек думает, что ладью москвичей разбило около Тарки. Теперь они у кайтаков!
Он силится ответить Юсуфу, но не может и засыпает.
Сон — как детство: ни тревог, ни дум.
А утро всегда приносит новые заботы. Начинается оно диким рёвом ишака. Маленький, облезлый, он стоит посреди двора, широко расставив мохнатые ноги, склонив ушастую морду, и ревёт настойчиво, надрывно, пока откуда-то не вылезает заспанный погонщик в драном коричневом бешмете. Теперь орут двое. Ишак, глядя на погонщика, погонщик — на ишака. Появляется кругленький человечек в полосатом лилово-жёлтом халате. Кругленький человечек набрасывается на погонщика с бранью, пихает его короткими ручками. Толстые губы человека покрываются пеной.
Увидев Никитина в дверях караван-сарая, лилово-жёлтый халат обрывает ругань и кланяется, расплющив лицо в улыбке.
Это хозяин караван-сарая Магомед, не то ос, не то татарин.
— Был ли покоен твой сон? — кланяется Магомед.— Отродье шайтана помешало отдыху гостя? Он, Магомед, лежит в пыли у ног дорогого его сердцу человека. Он, Магомед, накажет этого ублюдка-погонщика. Будь, путник, хозяином в этом доме. Магомед — твой покорный слуга…
Узнав в Никитине одного из русских, о которых Юсуф сказал, что они приехали к послу, Магомед заливается соловьём.
Рваная рубаха и старые сапоги Афанасия мало смущают хозяина караван-сарая. Беда может постичь каждого!
Он говорит по-татарски, и странно слышать, как татар обзывают псами, отбросами, нечистью на их же языке.
Утро полно тепла. Тепло стекает с окруживших город курчавых гор, тепло источают сады, тепло поднимается снизу, от зеленовато-опалового моря, начинающегося сразу за плоской крышей ближнего дома, где сидит полуголый дербентец, ищущий в складках снятой рубахи.
Караван-сарай оживает. По одному и кучками появляются люди. Кто в халате, кто в бурке, кто в огромной туркменской папахе, кто в тюбетейке. Говор здешнего люда гортанен. Почти все с оружием. У того — шашка, у того — кинжал. Поят верблюдов и коней, едят, присев рядом со скотиной, чудные круглые хлебцы, белый, ноздрястый сыр. Пьют, наливая в роги и чарки из мехов.
Магомед зовёт Никитина и Копылова за собой. В маленьком прохладном доме на полу расстелен ковёр, положены подушки. На ковре — подносы со снедью. Не то орехи, не то косточки, залитые янтарной массой, сизый виноград, какие-то обсыпанные мукой пастилы. Посредине — пузатый, с высоким узким горлышком медный сосуд.
Магомед кланяется, просит разделить с ним, недостойным, его скудную трапезу.
С непривычки сласти противны. Выпитое на голодный желудок молодое вино ударяет в голову.
— Хлебушка бы ржаного да молочка! — вздыхает Копылов, выковыривая из зубов налипшую нугу.— И как только они едят это? А квас добрый…
Магомед напряжённо вслушивается в незнакомую русскую речь, улыбаясь, переспрашивает Никитина:
— Что? Что?
— Товарищ твоё питьё хвалит! — переводит ему Афанасий.
Магомед — топлёное масло. Он громко хлопает в ладоши, кричит:
— Хусейн!
Бритоголовый слуга, низко кланяясь, приносит ещё один сосуд, притаскивает нанизанные на длинных прутьях шипящие куски мяса.
— С этого и начинали бы! — бурчит под нос Копылов.
Видя, что гости захмелели, Магомед начинает льстивую речь. Он надеется видеть русских в своём караван-сарае всё время, пока они будут в Дербенте. Они, конечно, не забудут его, своего раба, готового отдать за таких высоких друзей свою ничтожную жизнь. Магомед изливает мёд. Копылов важно кивает ему, а Никитин начинает беспокоиться.
Выбравшись наконец от хозяина, Афанасий говорит Серёге:
— Он нас, пожалуй, чуть не за бояр принял. Худо.
— Почему худо? — возражает Копылов.— Хор-р-роший человек Магомед. И Дербент хороший. И море… Да! Будем тут жить… Ишака купим, гору купим…
Но, выспавшись, и Копылов соображает, что ошибка хозяина, в которой они неповинны, может отозваться им лихом.
— И за трапезу сдерёт, и за сено сдерёт! — догадывается он.
Солнце уже высоко. В караван-сарай входит Юсуф с целым мешком одежды.
— Хасан-бек прислал тебе! — говорит он Никитину.
В мешке два красивых шёлковых халата, исподнее, широченные штаны чудного покроя, хорошие мягкие сапоги.