Сняв русскую одежду, Никитин и Копылов переодеваются. Новый наряд меняет обоих до неузнаваемости.
— Совсем восточный человек! — довольно улыбается Юсуф. На открытом лице шемаханца откровенная радость за своих новых друзей, за Хасан-бека, так щедро отблагодарившего их.
Мазендаранец Али, смеясь, кивает головой:
— Якши! Якши!
— Где Хасан-бек? — спрашивает Никитин.— Проведёшь?
— Пойдём. Хоть сейчас.
— Али,— окликает Никитин мазендаранца,— ваших людей двое было во второй лодке?
— Двое.
— Ну, добро… Пошли, Юсуф.
Магомед, увидев Никитина в шёлковом халате, разевает рот, начинает медленно таять.
Город малолюден, некоторые дома покинуты. Заборы кое-где разрушены. Видны кварталы, где о жилье напоминают только глиняные развалины. Лавок мало. На небольших площадях уныло зияют пустые водоёмы.
— А не много народу здесь! — говорит Никитин Юсуфу.
— В верхнем городе больше,— отзывается тот.— Да чего же ты хочешь? Теперь все корабли идут в Баку, там лучше гавань, надёжней укрепления. А человек ищет, где жизнь легче. Вот и пустеет Дербент. И рынок здесь невелик.
— Ты сам-то отсюда?
— Нет. У меня родные в Шемахе.
Дом посла приметен. Он обнесён не глиняной, а каменной стеной, растянувшейся на полквартала и упирающейся во двор мечети. У ворот стоят стражи с кривыми саблями. Дом стоит в глубине сада. Он белоснежен, длинен, обведён со всех сторон гульбищем без перильцев. Окна и дверь дома узки.
Хасан-бек, окружённый телохранителями, беседует с человеком и боярском одеянии. Оба поворачиваются к вошедшим в сад.
Обойдя каменный бассейн с фонтанчиком, Никитин приблизился к дому.
Юсуф застыл, согнувшись в поклоне. Никитин, коснувшись рукой земли, выпрямил спину.
Хасан-бек важен. На нём красный с золотом халат, голова обвернута пышной чалмой с драгоценным алым камнем.
Боярин Папин невысок, черняв. Глаза его быстры. На боярской одежде — жемчуга и самоцветы. Рука запущена в бороду.
— Благодарствую тя, хозяин! — говорит Никитин.— Впору одежонка пришлась.
Хасан-бек милостиво трясёт свежевыкрашенной бородой, делает плавный жест унизанными перстнями пальцами: не за что.
Совсем не тот шемаханец, что трусил под Астраханью и ослаб в ладье. Словно и не его ругал Юсуф и швырнул Серёга!
— Тверской? — спрашивает Папин.
— Из Твери,— подтверждает Афанасий.— Челом вам бить пришел, бояре! Выручать надо ребят, что разбились. Бают, у кайтаков они.
— Кто да кто? — любопытствует Папин.
— Ваших московских четверо, да наш тверской, Митька Микешин, да тезиков двое.
— Хлопотать надо, бек! — вздергивает бровь Папин.— Помогай!
Хасан-бек склоняет голову:
— Я думаю послать гонца к Булат-беку, правителю Дербента. Мимо него нельзя — обидится. Купцы шли в Дербент — Булат-беку и забота, а его в городе нет.
— А долго ждать?
— Кто знает? — вопросом же отвечает Хасан-бек.— Я не могу ему указывать… Считай, до Булат-бека полдня пути, да гонец прождет ответа… Через два дня будем ждать решения.
— Не оставь, боярин! — настойчиво просит Никитин.— Вспомни, мы живота не щадили ради тебя.
— У тебя что там — товар? — интересуется Папин.
— Товар мой весь пограбили,— отвечает Никитин.— За товарищей опасаюсь…
— Хм! — щурится Папин.— Так всё и пограбили?
— Всё как есть. Ничего не осталось.
— Как же теперь?
— Челом твоей милости бить остаётся.
— Ну, я помочь, купец, не могу. Без вас забот хватит.
— Не покинь, боярин! Заставь век бога молить. Ведь по миру нас окаянные пустили.
— Вольно ж плыть было! Нет, ничего у меня нету. Не проси.
Никитин, помолчав, упал на колени:
— Не за себя токмо, боярин… За всех прошу. Куда мы теперь?
Папин поморщился:
— Сказал же… вот, бейте шаху челом. А я сам здесь чужой… Ну, ступай! Скажу тебе потом, как с кайтаками решится.
Никитин встаёт, медленно стряхивает пыль с колен:
— Прости, Василий. Одну надежду на тебя держали…
Папин молчит. В душе Никитина отчаяние и стыд.
— Жить надо! — глухо говорит он.— По-христиански прошу помочь хоть малость. Ведь на хлеб нету. Хоть пока до шаха доберемся…
— Ладно, пришлю денег…— с неохотой, после долгого молчания роняет Папин.— Ступай.
Лица телохранителей бесстрастны. Хасан-бек играет перстнями, и острые искры переливаются на его руке. Глядя не в лицо боярину, а на его сапоги с серебряными подковками, Афанасий молча, пересилив себя, кланяется и идет к воротам.