Чем выше уходила дорога, тем скучнее делалось вокруг. Копыта коней стучали по голышам пересохших ручьев, топтали сухую траву. Леса сменились кустами, кусты — серыми голыми скалами.
Горы — зелёные, синие, дымчатые — громоздились вокруг, словно хотели отрезать дорогу обратно.
Угрюмый Матвей Рябов подъехал к Никитину. На узкой дороге всадники касались друг друга стременами. Несколько сажен проехали молча.
— Говорил о тебе Папину,— тихо сказал Рябов.— Толковал, что хотел тебя на подмогу за Хвалынь звать.
Никитин не отвечал, разглядывая дорожные камешки.
— И про ладью брошенную толковал, и про схватку…— махнул рукой Рябов.— Слышь, Афанасий, подавайся со мной на Москву. Чего-нибудь придумаем…
— Иль не пойдёте дальше? — искоса глянул Никитин на Рябова.— Не будете дороги искать?
— Не велел боярин. Да и самим охоты нету. Какие уж тут дороги! Так и великому князю доведём. Нельзя, мол, за Хвалынь подаваться. Грабят. А за морем, слышь, ещё больше неурядиц… Ну, как? На Москву?
— Посмотрю,— неопределённо ответил Никитин.— Подожду, что шах ответит.
К великому правителю Шемахи купцов не допустили. Боярин Папин взялся передать Фаррух-Ясару написанное русскими гостями челобитье и, верно, передал его, но, прождав ответа целых три дня, купцы остались ни с чем.
Шах велел ответить, что помощи не даст: очень-де купцов много.
Гора Фит-даг с её башенками, каменной крепостью, садами и шахской стражей сразу стала унылой, гнетущей. Рухнула последняя надежда.
Боярин Папин через Матвея Рябова передал, что вскорости едет обратно. Кто хочет, пусть идёт с ним. Матвей Рябов, глядя под ноги Афанасию, говорил:
— Похоже, и у боярина дела плохи. Шах недоволен, что подарков не довезли, сам в ответ ничего не посылает. Видно, не сладился посол с шемаханцами.
Это походило на правду. Шахская челядь глядела на русских с издевкой, близко к крепости не подпускала.
Наступал час расставания. Рябов, Микешин и ещё один московский решили ждать Папина. Двое москвичей надумали идти в Шемаху.
Узнав ответ шаха, Копылов разыскал Никитина, ушедшего в горы, и удивился: никитинское лицо было спокойно. Он улыбался, лежа на земле и покусывая травинку.
— Пойдём! — позвал Копылов.
Никитин отрицательно покачал головой, похлопал ладонью по траве:
— Садись… Ну что, погибли вконец, а?
Копылов присел не отвечая.
— Не помог шах. Прав я был.
— Много ль толку от правоты твоей? — возразил Копылов.— Утешает она, что ли?
Выплюнув травинку, Афанасий оглядел удручённого товарища.
— Утешает,— сказал он.— Теперь, по крайности, всё кончено, в ноги тыкаться никому не надо.
— Легко тебе так говорить! — с сердцем кинул Серёга.— Ты один как перст. А меня баба и ребята ждут.
— Броннику хуже пришлось! — напомнил Афанасий.
— Илье всё равно не помочь, так и поминать про него нечего! — отрезал Серёга.— Не стыди меня попусту. Лучше сказал бы, что делать теперь?
Он поднял на Афанасия измученные, ожидающие глаза, и Никитину стало горько, что обидел товарища.
— Слушай, Серёга,— Афанасий тронул колено друга,— я не стыдить хотел тебя. Думка одна появилась…
Копылов ждал, но узкие чёрные глаза его выдавали недоверие.
— Есть для нас путь,— медленно начал Афанасий.
— С боярином на Русь?
— На Русь? Не… Нам с тобой Русь заказана. Нищим быть не хочу, помирать под кнутом — не для того жил я… Нет, не на Русь. За море.
Копылов только рукой махнул.
— С Али? А наторгуешь ли? Да вернёшься ль? Говорю ведь — ждут меня!
— Меня тоже… ждут…— поглядел в глаза товарищу Никитин, и Копылов понял, о ком он говорит.— Ты сам мои думы знаешь. Хотелось и мне в Тверь поскорее. Но как приду, с чем? Да если Кашин и простит, всё равно доли не будет. В долг уж не дадут — не подо что. Так велишь мне в холопы идти иль в монастырь? На Олёнину беду со стороны глядеть да пальцы грызть? Опять перед каждым шапку ломить? Не хочу! Не стану!
Копылов впервые увидел Никитина таким. Знал, что и смел он, и скор на решения, видел его в бою, но такого взбешённого лица ни разу ещё у Афанасия не было. Подбородок выдался, скулы ходят, глаза — как будто самого заклятого врага выцелил.
Никитин рванул ворот халата.