Собственные потери казались Кашину больше, чем они были на самом деле.
Подогревало его ненависть и всё случившееся после отъезда купцов. За никитинскую грамоту княтинцам таскали Кашина в приказ. Давал товары ему? Давал. Да ещё, говорят, дочь обещал замуж отдать за Никитина. Стало быть, заодно с ним думаешь? Ага! На подарки дьякам полсотни истратил. Боже мой! А они ещё Федьку Лисицу приплели. Тоже, мол, у тебя на дворе околачивался. Татей укрываешь? А кнута не нюхал? Пришлось одному дьяку Пафнутию ещё полёта дать, чтобы замял дело. Разор! И всё упирается в одного человека — в Никитина. Как же ты, Василий, сразу его не разглядел? Где глаза-то твои были?!
— Грабитель! Вор! — шипел Кашин.
Доносившийся сверху плач Олёны не утихал.
«Господи! Счастье-то какое, что Барыковы после всего посватались! — подумал купец.— Не поверили слухам посадским, будто к Афоньке бегала… Реви, реви, белуга! Через две седьмицы под венец пойдёшь. Попробуешь, как мужний кулак утешает!»
Кашин немного успокоился. Дочь спихнёт, Афонькин дом и утварь оттягает, Микешину тоже не простит. В кабалу, сукина сына! За соху! Копылова, если долг не вернёт, туда же! Пусть потеют!
Василий перевёл глаза на шубу, валявшуюся грязным комом на полу, стало жалко добра. Поднял, отёр плевки, встряхнул, накинул на плечи.
— Обмануть Кашина хотели, дьяволы? — Сухим кулаком он погрозил в потолок.— Я вам ещё покажу индейское царство!
А рыдания сверху доносились всё громче и громче…
Кашин был твёрд. Через две недели после микешинского приезда весь дом гудел, готовясь встретить жениха с родней и дружками.
Марфа, мать Фёдора Лисицы, не дождавшись сына, давно уже ушла из деревни и жила в Твери, кормясь тем, что подадут добрые люди. Стояла на папертях, ходила по базару, ночевала, где пустят. Пускали в бедные дома. Там годились иногда и собранные ею кусочки. Она давала хозяевам хлеб, те ей — миску горячей похлёбки. Одёжа на Марфе была худая, мороз пробирал до костей. Она кашляла по ночам, сотрясаясь всея телом. Но надо было есть, и каждое утро она снова покорно и безнадёжно брела в город, прося бога только об одном: чтоб скорее взял её к себе.
— Слышь, мать! — сказал ей хозяин избы, где она как-то заночевала.— Завтра богатая свадьба на посаде! Кашин дочь за барыковского сына отдаёт. Вот куда тебя идти!
Всю ночь Марфа металась. Тело горело, рот пересох, болела голова. Но наутро Марфа всё же кое-как поднялась, укуталась в старые тряпки, потуже затянула платок и побрела в церковь. Воздвиженская церковь была облеплена народом, как капля мёда мухами. Венчание уже шло. Из-за дверей неслось пение.
С трудом пробралась Марфа поближе к паперти, чтобы не оказаться в стороне, как начнут разбрасывать деньги и гостинцы.
Тут силы её иссякли, и она села прямо на снег. Она сидела долго, леденея, надрывно кашляя и мешая толкавшимся зевакам.
Наконец двери отворились, толпа подалась вперёд и отхлынула, очищая место свадьбе.
Первыми шли новобрачные. Молодая с закрытым кисеёй лицом, с поникшей головой, молодой — розовомордый, в шубе на лисе внакидку, чуть пьяный, блаженно улыбающийся.
Молодая шла мимо Марфы, и та, сидя на снегу, снизу увидела её заплаканное лицо.
Марфа протянула к ней руку, хотела сказать что-то, но не успела.
Так и осталась сидеть она, растерянная, с протянутой рукой. А свадьба проходила. Когда Марфа очнулась, прямо к ней шел высокий, седой, с огромными глазами купец.
И она вдруг вспомнила… Летний день над Волгой, скрип коростеля, чёрные брови парня над виноватыми глазами. И увидела — он тоже вспомнил. Вздрогнул, оглянулся по сторонам…
Что ж! У каждого жизнь сложилась по-своему. Прошли десятки лет, но Марфе стало тепло на душе оттого, что помнил её этот любимый когда-то человек и узнал сразу, с первого взгляда. Она улыбнулась робкой, замученной улыбкой и не сразу поняла, что случилось. А Василий Кашин, судорожно пошарив в кармане, быстро наклонился и сунул ей в протянутую руку рубль.
Свадьба всё шла, а Марфа всё глядела вслед купцу, пока её не толкнули:
— Спрячь, дура! Отнимут!
Не думая о том, что делает, она сжала кулак. Потом разжала. Круглый кашинский рубль покатился по каменной паперти, звеня, подскочил на ступеньке… В голове у Марфы закружилось, церковь, люди, небо — всё стало отходить куда-то, проваливаться. Она поползла на коленях за уходящим Кашиным, но упала и замерла. Её оттащили в сторону. Какой-то малый склонился над ней, потрогал холодеющее лицо и выпрямился.
— Чья такая? — спросили в толпе.